Скоро увидит свет новый роман "ОСЕННЯЯ ГОРЕЧЬ ЛЕТНИХ ТРАВ". Он - крутой, динамичный, с непростыми ситуациями и очень не простыми героями. Первая школьная любовь и четверть века разлуки. Не по их вине. А по злому умыслу взрослого человека. И вот - новая встреча. И новые испытания, жесткие, порой на грани жизни и смерти. Будет ли разгадана главная тайна? И что станет с героями, у которых много обязанностей перед другими людьми, и даже профессии на разных полюсах. Победит ли любовь все невзгоды, смогут ли герои признать, что рано посыпать пеплом первую любовь.?
Отрывок из романа «Осенняя горечь летних трав»
Я зажмурилась и резко открыла глаза, избавляясь от наваждения. Удивительное дело, но тот запах помнила до сих пор… И сейчас, как наяву…Провела ладонью по седому ежику на голове, прижалась щекой к плечу… М-м-м… Едва сдержалась, чтобы не застонать от горя. Что же мы с тобой наделали, Олег, два десятка лет назад? И почему дикая боль, обида, отчаяние, которые чуть ни убили меня, не сумели, оказывается, убить мою любовь? А ведь чудилось, давным-давно ее похоронила, посыпала пеплом сожженного сердца могилку первой любви. И чем ближе к Выселкам, тем острее саднила память, тем мучительнее и… слаще была, потому что ничего подобного, и в этом надо признаться, после тебя ни с одним мужчиной у меня не было.
Я до боли прикусила нижнюю губу. Ну, зачем посмотрела тот сюжет? Почему не выключила телевизор сразу как тебя увидела? А ведь вполне могло такое случиться, что задание взять интервью у известного денежного мешка досталось бы мне. Пусть и не моя тема, но справилась бы получше, чем та смазливая девица, которая только и знала, что играла глазками и кокетливо улыбалась.
Я усмехнулась про себя, представив, как удивился бы Олег, нет, откровенно обалдел бы, увидев меня, такую успешную, уверенную, умеющую разговаривать свысока даже с людьми его круга. Думаю, его вальяжность и снисходительность мигом бы улетучились. Уж он-то знал мой характер. Не зря два года, почитай, ходил вокруг да около, не решаясь приблизиться.
Мужчинам и позже было сложно ко мне подступиться. Всегда была в их тесном окружении и на службе, и на высоких приемах, и на вечеринках и даже там… где женщинам совсем не место.
Временами было трудно противостоять, но я не сдавалась и научилась чувствовать себя свободной от давления времени, моды, социума, конкретных людей. По сути, относительно, но не критично. Но почему же сейчас вдруг так отчаянно, сил нет, до чего захотелось вернуться в свои семнадцать лет и прижаться к теплому плечу вихрастого паренька, с которым когда-то готова была пойти на край света. Не случилось, не срослось…
И хватит рвать душу, Верка! Но как придушить память? Безжалостную, с садистским упоением напомнившую, заставившую вновь ощутить то самое чувство, которое испытывала всякий раз, когда видела его входившим в класс, ровно за двадцать секунд до появления учителя. И восхищенный вдох, затем выдох и быстрый шепот наших девчонок.
Одна я опускала голову ниже, чтобы не поймать его торжествующий взгляд. Но в начале весны попалась, и получила такой удар в сердце, что весь урок просидела безучастной, чем крайне обеспокоила учителя литературы – нашу бесподобную Эмилию Марковну. Она тут же принялась выяснять, что случилось. Я же была на взводе, вне себя от стыда, что он заметил не просто взгляд, а мое смятение, и выскочила из класса.
Я бежала по деревенской улице, прижимая к груди портфель. Скорее, скорее, добраться к беседке над озером. Ее когда-то построил мой дед в память о рано умершей бабушке. Среди огромных берез, там, где прошло их первое свидание.
Деревянное сооружение из восьми деревянных витых столбиков поддерживало крышу со шпилем и с жестяным дракончиком вместо флюгера. А внутри - деревянный столик и скамейки вокруг. В ограждении беседки под перильцами был тайник, в котором я прятала дневник, который завела в девятом классе. И первая запись в нем совпала с появлением в классе заносчивого красавчика – сынка председателя колхоза-миллионера имени Буденного. С какой стати его занесло в нашу школу, можно было только догадываться. Парень определенно собирался поступать в какой-то престижный вуз, а наши учителя, что бы там ни говорили, считались лучшими в районе.
Олег, Олег Степняков! На кой ляд ты вперся в мой уютный теплый мир, где все было разложено по полочкам и предопределенно с шестого или с седьмого класса, когда я твердо решила стать журналистом и непременно поехать на БАМ, или на Чукотку, или в Антарктиду – неважно, главное, чтобы там было место подвигам. Ежедневным подвигам великого советского народа, а я рассказывала бы всему миру об этих подвигах. Ярко, убежденно, с достоинством. Как там у Маяковского?
У советских
собственная гордость:
на буржуев
смотрим свысока.
Но до озера я не добежала. На опушке леса меня догнал крик:
= Вера! Постой! Спортивную форму забыла!
Я испуганно оглянулась. Олег стоял шагов за десять от меня среди раскисшей снежной жижи и протягивал мешок с формой.
В другой руке у него была папка с тетрадями. Учебники на уроки он демонстративно не носил, но учителя не придирались, ведь он махом стал первым учеником в классе, отодвинув меня на вторую позицию. Вернее, я не сдавалась, и периодически вырывалась вперед, но Олег, словно играючи, отшвыривал меня за спину. При этом мы практически не общались. Возле Олега всегда крутились девчонки из нашего и параллельного классов, у меня же имелась собственная свита – из парней-одноклассников.
- Вера, - повторил он смущенно, - чего убежала? Кто-то обидел?
- А твое какое дело? – насупилась я. – Подумаешь, забыла форму! Кто-нибудь принес бы сегодня!
- Прости, не сообразил, - сконфузился Олег. И, шагнув ко мне, протянул мешочек. – Не принял во внимание, что у тебя много поклонников.
Я фыркнула и засмеялась:
= О, Степняков, что за стиль изложения? Вы у нас благородных кровей?
- Нет, - он вздернул голову и ожег меня взглядом. – Мы из крестьянских. И отец мой, и дед, а поступать я буду на агронома в Темирязевку.
- На агронома? – изумилась я. – Странно! Я уж думала, не меньше как на атомщика или конструктора космических кораблей.
- Так ты думала обо мне? – Одним прыжком он оказался рядом и схватил за руку. – Почему?
- Отпусти, - я с трудом высвободила ладонь из цепких пальцев. – Ничего не думала, - и снова фыркнула: - Больно надо.
- Эй, голубки! - Закричал кто-то за спиной. – А ну, в сторону! Задавлю!
Мокрый снег веером вылетел из-под полозьев саней- розвальней, нагруженных деревянным горбылем с пилорамы. Их едва тащила мелкая лохматая лошаденка.
Олег подхватил меня под локоть и удержал на краю канавы, заполненной раскисшим месивом, приняв грязевой удар на себя.
Вещи у него были модными и дорогими, но он никогда ни ими, ни отметками не кичился, относился к одежде и учебе нарочито небрежно, отчего, наверно, ни разу не был избит местными парнями, и довольно быстро вписался в наш школьный коллектив.
Но неряхой он тоже не был. Как-то ему удавалось соблюдать золотую середину между небрежностью и аккуратностью, ну, может, с небольшим креном в щепетильность. Позже я поняла, что именно это порождает индивидуальность и свой особый стиль.
- Вот же зараза! - Олег краем ладони стряхнул с куртки грязь и снежную кашу. – Как через село идти в таком виде? Может, к тебе зайдем? Я одежду почищу и высушу.
- Нельзя ко мне! – я быстро отступила на пару шагов. – Отец строгий. Узнает, что парня в дом привела, ругани будет на весь лес!
- Что за ерунда? – поразился Олег. – Я же из-за тебя пострадал. Глянь, меня будто с помойки подняли.
– Никто тебя страдать не просил, - высокомерие перло, как угарный газ из выхлопной трубы. – Давай, скорость включай, и айда! Согреешься и обсохнешь. И грязь на бегу отпадет.
Олег смерил меня взглядом.
- Я ни за одной девчонкой не бегал, форму не носил, а ты… Злая! И язык у тебя, - он махнул рукой, но в глазах четко читалась обида, - хуже бритвы.
И мне бы промолчать, или наоборот махнуть рукой и сказать:
- А пошли к нам! Папка на работе. Все равно ничего не узнает.
На самом деле папка вовсе не ругался, когда в гости приходили мои друзья, будь то мальчишки или девочки. Это с Олегом я изначально закусила удила, и даже в момент, когда еще можно было исправить ситуацию, меня вновь понесло по ухабам.
- Хочешь, чтобы в ножки кланялась? В хороводе твоих поклонниц плясала? Вздыхала и рыдала? Плохо меня знаешь, Степняков!
- Ага, бесит, что в толпу твоих обожателей не вписался? - Олег покраснел от ярости. – Водишь их, как собачек на поводке…
- Никого я не вожу, - вскипела я, - дурак ты, Степняков. Пижон! Нацепил дорогие шмотки, считаешь, что весь мир завоевал?
Олега словно подорвало на месте, он с размаху шагнул в лужу, окатив и меня водой, отшвырнул папку прямо в раскисший сугроб и протянул руки ладонями вверх:
- Глянь, дура! Смотри, какие мозоли? Я с ранней весны до поздней осени то на тракторе, то на комбайне. С четырнадцати лет. Сам себе заработал. И на учебу, кстати. А ты хоть рубль заработала, матрешка?
И, подхватив папку, не оглядываясь, почти побежал вниз по раскисшей дороге. А я стояла и хватала ртом воздух. Хотела крикнуть, что тоже заработала как-никак. Гонорары в газете мне как юнкору платили. Пусть крохотные, но Фаина откладывала их на сберкнижку. «На учебу!» - говорила она. Именно эти деньги вместе с нищей стипендией помогли пережить первые месяцы учебы в университете, а потом я и сама начала зарабатывать…
Но в тот момент мне элементарно не хватало воздуха, не то что крикнуть, даже заплакать. А плакать очень хотелось. Было обидно! Очень! И даже не потому, что дурой назвал. Та интонация, с какой произнес: «Матрешка», меня добила. Столько презрения, отвращения, в открытую, с неподдельной яростью, прямо в лицо мне еще не прилетало. И никогда в жизни мне не было так больно и обидно. Именно в ту секунду я поняла, что отчаянно люблю его, и только что собственными руками эту любовь прикончила. Ту первую, которая едва проклюнулась, и таилась, крошечная, где-то там, на самом донышке или в потаенном уголке души или сердца, тогда я не очень разбиралась в координатах любви. Впрочем, и сейчас для меня это тайна за семью печатями.
Но тогда еще молодая и резвая любовь вырвалась на свободу, схватила в охапку, встряхнула, и обожгла, да так, что я расстегнула пальто, сдернула шапку и шарф и, не разбирая дороги, рванула к дому.
Но добежала только до беседки. До моего уединенного приюта, где разбежавшиеся мысли собирались в кучку, тревога сменялась радостью, а истерзанное первой любовью сердце успокаивалось, и весь мир в итоге виделся ярче, теплее, и надежнее.
После стычки с Олегом мне впервые показалось, что земля и небо поменялись местами, а мир померк в глазах. Я не чувствовала слез, которые ручьем бежали по лицу. И лишь в беседке поняла, что реву, и даже край мехового воротника промок насквозь. Схватившись за край столика, резко встряхнула головой: не хватало, чтобы кто-то случайно видел меня зареванной, достала носовой платок, вытерла лицо, высморкалась.
С недоумением уставилась на платок, откуда столько грязи на лице. Представила, как жалко, как отвратительно выглядела в глазах Олега, и снова чуть ли ни завыла от отчаяния. Ну, почему у меня все наперекосяк? Почему влюбилась в того, кого должна презирать и обходить за сто верст огородами?