Как уже говорилось, больше всего в этом мире мужчину страшит возможность сравнения — то есть ситуация, в которой его персона рассматривается не в контексте её безоговорочной исключительности (так или иначе закрепленной за ней в системе координат Супер-Эго), а в контексте некоего пугающего релятивистского подхода, свойственного женскому восприятию, приоритеты которого мужскому сознанию неведомы и неподконтрольны.
Эти изменчивые и алогичные предпочтения постоянно угрожают разрушить до основания все его бережно лелеемые представления о самом себе и окружающем мире. Такой женский взгляд наводит на подозрения, о которых мужчина, как правило, предпочитает не думать, упорно пытаясь прикрыть эту зияющую обезличивающую бездну призрачной завесой своих иллюзий.
Страх оказаться лишь деревом в лесу женского подсознания несёт в себе тотальную угрозу для мужской психики, заставляя искать выход из этого тупика деиндивидуации.
Именно поэтому неразвитый мужчина раз за разом совершает один и тот же невротический выбор в пользу своей слабости, своего главного страха, отчаянно, всеми силами своей души цепляясь за идеализированный, насквозь проективный образ невинной и прекрасной небесной девы, существующей, кажется, лишь ради него одного, не имеющей (и никогда не имевшей) никаких отношений с другими мужчинами и, парадоксальным образом, способной при этом безоговорочно признать именно в нем всеведущего и всемогущего господина – своего единственного бога.
Часто такие мужские грёзы регрессируют к образам более покровительственным, приобретая материнские или сходные с ними черты. Так в стихах и песнях поэтов появляется таинственная незнакомка, муза или смерть.
Когда же этот одухотворённый образ богини-девственницы проецируется мужчиной на реальную женщину, он неизбежно становится для обоих причиняющим невыносимые страдания прокрустовым ложем, идеальным (и неисчерпаемым) источником отчуждения и фрустрации.
Продолжение следует…
© Nikoptis
Иллюстрация: Мило Манара — Пиноккио и Голубая Фея, 1990