— Съезжай завтра, я тебя видеть не хочу! — заявил сын, когда вскрыл настоящий договор купли-продажи. Он стоял спиной ко мне у окна, словно я была невидима или просто сквозняком. Его руки тряслись, а смятые в кулаке бумаги напоминали попытку выжать из них всю накопившуюся злость.
Я хранила молчание. Что тут скажешь? Внутри — пустота. Лишь еле слышное дрожание чайника на плите и знакомое мяуканье соседского кота за дверью — привычные звуки. Всё как обычно, но теперь как будто навсегда.
— Я сказал серьёзно, — произнёс Алексей неестественно взрослым тоном, которого не было в нашем доме даже в самые трудные времена. — Ты подписала все документы, вот, смотри! Всё переписано на меня. Ты мне здесь больше не нужна.
"Нужна, нужна…" — странно. Я держала его на руках, когда он плакал из-за разбитого носа, держала его маленькую ладошку, когда впервые вела в школу, такую большую и вечно занятую. Заботилась о его одежде, мечтах…
Я с прищуром посмотрела на бумаги. Напечатанные слова будто укоряли: "Сама виновата". Да, там его фамилия. Да, моя подпись дрожащая, уставшая… А где же мой дом? Где мой уголок, моя любимая кружка, мой подоконник с пробивающейся геранью и жалостью к себе?
— Лёшенька… — мой голос сорвался, и я замолчала. В сорок семь лет я разговаривала с матерью только в мыслях. А тут — сын. Он и есть вся моя семья. Спертый воздух кухни, запах подгоревшей манной каши и эта его жена, Вера, нарочито гремящая посудой за дверью.
— Не надо "Лёшенька"! — он бросил бумаги на стол. — Всё кончено! Я больше не могу! Ей надоела ты, и я тоже… Ты мешаешь нам жить. Мама, пойми же наконец: эта квартира больше тебе не принадлежит! Не стоило тогда подписывать, если не хочешь остаться одна.
Варвара Сергеевна, я, старая дура… Вот и весь разговор. А ведь еще вчера у меня болела спина, и я боялась простудиться перед воскресной прогулкой в парк с внучкой. Но внучка уже выросла, а мое место на кухне занято кастрюлями вне расписания.
Чайник закипел, жалобно защелкал. Вера выглянула в дверной проём — худая, нервная, в домашней майке. В её глазах — ни злости, ни сочувствия, лишь усталое раздражение.
— Ну чего она там еще делает? — прошипела Вера так, будто меня не было рядом. — Опять изображает из себя жертву…
Мир сузился до зелёного подоконника, утреннего солнца, и сердца, которое словно выбросили в мусор. Я попыталась улыбнуться — неуместно, не вовремя.
— А мне куда? — тихо спросила я, глядя на сына. Он не выдержал моего взгляда и уставился в окно.
— Это меня больше не касается, — сухо ответил Алексей. — Чтобы завтра тебя здесь не было.
Я вышла из кухни. Долго смотрела в зеркало на свои глаза — в тусклом свете они казались жёлтыми, как вода в чайнике после долгого кипячения.
В коридоре, заваленном старой обувью, валялись детские кроссовки. Когда-то они стояли ровно, как солдатики, а теперь были разбросаны, словно судьбы. Серо-розовая кофта лежала на табурете: я только сегодня утром перешивала на ней пуговицу, мечтая о прогулке на рынок и встрече со знакомой Валюшкой… А теперь кофта — моя единственная спутница.
В кухне за стеной шумели, скрипели, шептались. Кто-то коротко смеялся — наверное, Алексей, натянуто. Кто-то, наверное, плачет. Я не плакала. Не могла.
"Сама подписывала… нечего теперь жаловаться, Варвара, — мысленно ворчала я на себя, как мать в детстве на нас с братом. — Сама сделала выбор… Отдала — не плачь".
А что, если завтра я просто выпрыгну в окно? Смешно… Да кому какое дело? На улице моросил дождь, за окном колыхались мокрые фонари, а соседский кот сидел на подоконнике и смотрел в пустую кухню. Этот дом у меня украли тихо, не сразу, а шепотом, за долгие годы.
Я подошла к коробке с письмами. Вздохнула и перебрала их: пожелтевшие, пахнущие прошлым. Вот Лёшины "письма из лагеря", вот открытка от мужа из армии, вот квитанции, аккуратно сложенные. Ещё вчера всё это казалось хламом, а сегодня — смысл последних лет.
Оказывается, они выбросили не только меня из семьи. Они выбросили саму историю. Я — прошлое. Я давно мешаю им жить…
Вечером пришла Валюшка, та самая, "с пирожками". Мы молчали, как на похоронах. У неё были красные глаза. Мы обе знали, зачем она пришла: к нам редко кто заходил, разве что передавали салаты через дверь. Валя постояла в коридоре и положила мне в руку газету с объявлением о работе "домработницы".
— На всякий случай, — тихо сказала она, глядя не на меня, а в угол.
— Спасибо, Валя… — это было такое "спасибо", которого и врагу не пожелаешь.
Кажется, что всё решают мужчины. Но вот так сидит женщина в своем доме или думает, что в своем, и вдруг понимает: у неё нет ни угла, ни стула, ни права голоса.
На прощание Валюшка сжала в кулаке апельсин. Когда-то их покупали поштучно, как лакомство. Теперь это откуп, что ли… Или последняя роскошь.
В полной тишине я дочитывала объявление на обратной стороне газеты: "Недорого сдаётся комната…". Почему-то вспомнилось, как меня забирали с матерью из роддома в похожее старое здание. В жизни всё возвращается на круги своя.
За ночь я не сомкнула глаз.
Утром Лёша и Вера тихо зашли в кухню, чтобы не разбудить меня. Они собирали что-то важное для них: кредиты, ноутбук, детские документы. Я лежала, притворяясь спящей. Так было легче.
Потом я услышала, как Лёша вслух сказал: "Надо бы ей это отдать, всё равно пригодится…" — и переложил что-то в маленький старый чемодан, тот самый, с которым я когда-то приехала в этот дом в двадцать лет.
Всё. Вот и финал моего "домашнего" счастья. И, кажется, финал моей жизни.
Утро. Пахнет липовым чаем и уходящим временем. На пороге квартиры — мой старый чемодан, несколько записок от Валюшки, телефон (который редко звонит…) и четкое осознание: "завтра" — это уже сейчас.
Я смотрю на солнечное пятно на ковре. Окно открыто, и сквозняк приносит запах весны и тоски. Сонная домработница из газеты… Наверное, я ей завидую.
Штукатурка осыпалась к полудню. Я сидела на табурете возле двери, сжимая в ладони свои ключи, которые больше никому не нужны.
Я медленно закрыла чемодан, вытирая слезы рукавом кофты, и кивнула Валюшке, молча стоявшей у порога:
— Ладно… Пойду.
А мне куда? Это уже не их забота.
Раздался звонок стационарного телефона. Дрожащий голос в трубке — собес? "Да, Варвара Сергеевна… есть временное место… приезжайте, адрес такой-то…"
Я выхожу из дома — чужая в этом мире. Без дома, без истории. Только подоконник остался, и себя на нём больше не найти.
***
Когда вся жизнь прошла в роли матери, а за окном внезапно возникает незнакомый мир, почти враждебный, сложно осознать, что это происходит именно с тобой, в данный момент. Утро началось не с ароматного кофе, как у героинь рекламы, а с мрачного взгляда в зеркало. Хотелось обратиться к отражению: “Кто ты теперь?” – но слова застревали в горле, а голос казался чужим, грубым, словно злая простуда поселилась между лопатками.
Чемодан издавал скрипучие звуки, швы расходились по швам. Внутри находились самые необходимые вещи, но под подкладкой я чувствовала старый конверт – тот самый, где муж хранил чеки и две фотографии: одна – мы все вместе, на даче, еще до его кончины, а на другой он один, печальный, но по-прежнему любимый, даже спустя два десятилетия.
Автобус, направлявшийся в пункт временного размещения, двигался медленно. Я смотрела в холодное мартовское окно, вылавливая из городского пейзажа знакомые детали: вывеска “Хлеб”, детская площадка, где ребенок бежит со школьным рюкзаком, старушка возле киоска. Казалось, стоит спросить: “Где здесь рынок?” – и все вернется: “Солнышко”, “Родненькая”, “Варвара Сергеевна, присядьте отдохнуть!”. Но никто не узнавал меня, и мир сузился до масштабов траурной процессии.
– Второй этаж, по коридору, комната номер шестнадцать, – произнесла строго женщина по фамилии Ягодкина.
Лицо у неё было размытым, уставшим, будто она приняла тысячи таких, как я, налила им чаю и закрыла за ними дверь.
– Вещи держите при себе, ключей нет. Здесь не воруют, но лучше перестраховаться… Документы не теряйте.
Окно комнаты выходило на серый двор. Внутри – две кровати, холодильник, маленький стол, сломанный стул, ковер с большим алым пятном посередине. Соседка – Клавдия Игнатьевна, явно старше меня, “бывшая бухгалтерша”. Поздоровалась формально: коротко и сухо.
– Занимай, – сказала она, – мое место у окна. Твое, значит, у двери.
Я кивнула и поставила чемодан.
– Не переживай, выживем, – добавила она и отвернулась к своей вышивке.
С улицы доносились детские крики, ругань, грохот грузовика, словно мир распадался на части. Первый день в новом жилище начался просто и мучительно: разобрать вещи, не расплакаться, выйти в коридор.
В длинном коридоре пахло супом и чужой грустью. На кухне в огромной кастрюле варилась гречка. У плиты стояла седая женщина – одна из тех, кто состоял на временном учете, как и меня, ее никто не ждал дома.
За дверью кто-то тихо напевал “Катюшу” – старую, советскую песню, такую же печальную, как и все мы.
Вошла женщина с подносом:
– Вот еще одна. Как тебя зовут, милая?
– Варвара Сергеевна, – ответила я автоматически, словно по команде.
– А ты кто?
– Я-то? – Стася, из Волгограда. Сама тут пять лет. Привыкай…
Стася посоветовала не высовываться, не жаловаться, ни с кем из мужчин не связываться. “Живи тихо, на пособие, – сказала, – голову не поднимай. Про сына забудь – и все”.
Сына забыть – это немыслимо.
Первую ночь я не сомкнула глаз. Клавдия громко дышала и разговаривала во сне. Часы тикали – старые, советские, кто-то принес из дома. В голове звенело: “Сама виновата. Сама все подписала. Сама…”
Утром под окном кричали дети – играли в снежки, спорили из-за синей лопатки.
Я посмотрела в окно и увидела на подоконнике мертвую муху – жизнь ушла, остались только крылья.
Со временем даже воспоминания тускнеют. Я звонила Леше – отвечал автоответчик. Ни поздравлений, ни “Мама, как ты?” даже в день рождения. Невестка не открыла дверь. Когда я решилась приехать, подкинула к воротам подъезда пакет с вещами для внучки, чтобы хоть так напомнить о себе. Никто не вышел. Только соседка с третьего этажа, Ленка, посмотрела косо:
– Не ходи туда. Они теперь другие.
Другие. Страшное слово. Словно они вышли из другого фильма.
– Варвара Сергеевна! – окликнула меня однажды Валюшка. Она все же нашла меня, принесла старый суп и новости:
– Я уехала к дочери под Москву. Не пропадай, если что – звони…
Она погладила мою руку. Как ни странно, мне стало легче.
Жизнь в “приюте” состояла из мелочей. Все как дома, только не свое… Чистила картошку у окна, слушала, как Клавдия ругается с управляющей: “Туалет опять не моют!”. Смотрела в окно, как снег покрывает стаю ворон – казалось, он стирает границы между мной и остальным миром.
Мы мало разговаривали, больше слушали. Кто-то вспоминал о детях, кто-то рассказывал, как муж ушел к молодой, кто-то жаловался на пенсию.
Я начала писать письма. Себе. Писала о том, зачем жила, что терпела, почему всю жизнь боялась сказать “нет”. Писала и рвала, но однажды письмо получилось прочнее этого супа. Я оставила его себе.
По вечерам я ходила в коридор смотреть телевизор, который показывал старые передачи. Моя любимая – “Жди меня”. Странно, что все мы чего-то ждали: звонка, письма, хоть какого-то знака.
Время шло.
В комнате напротив поселилась молодая женщина с зелеными волосами. “Семья распалась, муж выгнал”, – рассказала Клавдия. Стало ясно: здесь, за этими стенами, существует только два статуса – выброшенная и временная.
Соседка Клавдия часто повторяла:
– Зачем ты им все прощала? Тебя же выгнали, ты же мать!
Я не умела не прощать. Мне казалось, что прощение – мой якорь, единственное, что удерживает остатки души.
Пару раз мы ездили на рынок на общем автобусе группой “пенсионеров временного проживания”. Все держались обособленно. Покупали самое необходимое: крупу, мыло, майонез, немного сладкого – для праздника.
Я поймала себя на мысли, что никто больше не скажет мне “мама”. А ведь раньше это так раздражало: “Мам, а где носки?”; “Мама, а мы пойдем гулять?”…
Теперь за словом “мама” – только эхо.
По вечерам приходила Мария Ивановна, бывшая учительница. Она говорила медленно, глухо, но иногда читала стихи. В ее исполнении Тютчев звучал жалобно и страшно:
"Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется…"
У всех нас будто одна история. Только имена размыты, как тень от дождя.
Среди ночи, когда скрипит дверь и кто-то выходит на балкон покурить и подышать зимней сыростью, я думала:
“Если бы у меня был еще один шанс, подписала бы я эти бумаги?”
Нет. Не подписала бы.
…А потом – снова да. Все равно подписала бы, только в надежде, что меня хоть немного ждут.
Вот и все.
Время остановилось. В доме пахло гречкой, старым фоамираном и надеждой, что завтра не выгонят снова.
– Варвара Сергеевна, не грустите, – сказала мне однажды Стася. – У нас тут все как на чужом вокзале: кто-то уезжает, кто-то приезжает.
Я кивнула – и вдруг впервые улыбнулась по-настоящему.
Наверное, потому, что поняла: можно пережить все, даже изгнание из собственной жизни.
***
Март за окном встречает промозглостью и влагой, будто весна не решается коснуться этой земли, где каждый человек – отдельная вселенная, наполненная своей болью. Тающий снег превращается в темные струйки, текущие в лужи у ворот приюта, а в душе нарастает тяжелое осознание: семьи больше нет. Осталось только воспоминание о том, что "была".
Два месяца пролетели. Я свыклась со своей кроватью у входа, с шатающимся стулом, с распрями соседок за место у окна в редкие солнечные часы. В этом новом мире свои негласные правила – и никто не интересуется детьми, внуками, супругом. Здесь понимают: такой вопрос – это как растеребить незажившую рану.
Но тоска не отпускала.
Я заметила, что начала разговаривать со своими вещами, как с живыми существами. Открываю чемодан и спрашиваю вполголоса: ну что, старик, сколько еще продержимся? Болит спина – некого обнять, не тело ищет тепла, а измученное одиночеством сердце.
Сегодня утром выдали сахар по норме. Большие, слипшиеся куски желтого цвета в старой алюминиевой миске. Я пересыпала их в свою банку. Все как раньше. Только прежнего дома больше нет.
В коридоре общей кухни раздался плач. Кто-то получил письмо от сына, который издалека просит больше не ждать, не беспокоить звонками и просьбами. И этот плач отозвался во мне болью. Я молчу, но внутри кричу вместе с той женщиной – до сорванного голоса, до рези в глазах:
– За что…
– Почему…
Меня начал мучить навязчивый страх: вдруг сейчас, в этот самый миг, новые жильцы в моей бывшей квартире отмечают новоселье… Звучит смех, новое постельное белье, цветы, гортензии на окне… И никто не помнит, что здесь когда-то жила мать.
Я перестала звонить.
Перестала даже дышать полной грудью.
Даже в ответ на письмо от Валюши с трудом нашла силы написать: «У меня все хорошо. Не приезжай. Береги себя».
Но однажды, когда выглянуло солнце, я все-таки поехала к той самой пятиэтажке. Не для встречи, нет – просто взглянуть. Подойдя к подъезду, чувствовала себя чужой, словно здесь впервые. Внутри – свежеокрашенные стены, запах цемента и надежды.
Возле подъезда стояли женщины с собаками. Никого знакомого.
Я присела на скамейку напротив… Будто отыскиваю потерянную нить, связывающую меня с этой жизнью. За кухонным окном мелькнула фигура женщины в халате, открывающей окно. Сердце сжалось: я искала взглядом свою герань, ту самую, что посадила еще в юности.
Герани не было. На подоконнике пустовало, зато стояла большая корзина с елочными игрушками.
В голове настойчиво звучало:
– Это больше не твой дом. Не твой!
Я медленно пошла прочь. Напоследок задержалась у мусорного контейнера: там лежали два моих старых горшка, разбитых, как и моя жизнь. И я дала волю слезам.
Как же тяжело расставаться даже с этими ненужными вещами…
В приюте я слегла на несколько дней. Сердце бешено колотилось, лицо горело, и даже Клавдия принесла мне грушевый компот:
– Держись… Не думай о них!
А как "не думать", когда ты из них соткана, из их голосов, запахов, из детского сопения по ночам, из мечтаний о будущем, которого уже нет?
В очередную бессонную ночь я снова написала себе письмо. Но теперь от имени посторонней женщины, как будто со стороны:
«…Ты сломалась. Ты отступила, потому что верила: родные – это навсегда. Ты всю жизнь играла роль, которую пора было оставить. Второго шанса не будет. Вася (муж): спасибо, что ушел тогда, не увидел этого падения. Кому мы нужны – старые матери, с изношенными руками, чужие даже самим себе? Надо бы гордиться прожитыми годами… А за что? За вечные уступки? За привычку терять себя и все прощать?
Они не помнят, что их лоскутные одеяла сшиты мною ночами.
Они не видят, как слезы текут по фотографии в нашем старом семейном альбоме.
Для них я – ошибка. Для себя я – вечная мать. Но почему же так больно и пусто?»
Я свернула письмо и подожгла над раковиной. Пусть лучше слова сгорят, чем будут гнить внутри.
Соседки по палате спорили, стоит ли обижаться на детей. Каждая кричала свое: “Гнать таких!”; “Они повзрослеют – поймут…”; “Всех к себе не возьмешь – они голодные, злые…”
Кто-то спорил, кто-то молчал с горькой улыбкой. А я вдруг решила – все, живу только для себя.
Пусть не будет ни дома, ни привычного быта, ни любимых чашек. Пусть даже мое имя вычеркнуто из памяти собственного сына.
Впервые захотелось остаться наедине с собой – не "мамой", не жертвой. Просто человеком. Пусть и с больной спиной, седыми волосами и старой кофтой.
Это было мое личное решение, мой последний подарок самой себе: устала носить эту боль. Буду отдавать ее по частям тем, кто помог мне ее накопить.
И вдруг – словно в серое мартовское небо пробился луч солнца.
Я смотрела на старый двор через грязное окно и осознала:
Да, мне горько. Да, мне плохо. Но здесь я хотя бы нужна самой себе…
Я больше ни на кого не надеюсь. Меня никто не спасет, кроме меня самой.
И это…
Страшно,
Грустно…
Но честно.
***
В ту весну в этом доме было что-то особенное. В атмосфере смешались горечь и надежда на перемены, словно в концентрированном отваре, гораздо более насыщенном, чем просто слезы. Клавдия, моя соседка, занимала главенствующее положение за общим столом, ее смех звучал так, будто она прожила не две жизни, а целых пятнадцать. Я же постепенно перестала прислушиваться к звукам шагов за дверью, ожидая голоса сына или знакомого запаха внучки после купания.
Вечера проводила у окна. Мой подоконник теперь выглядел иначе – обшарпанный, но свой, оплаченный самой высокой ценой: утраченным доверием и воспоминаниями, словно отшлифованными временем.
Стук каблуков в коридоре. Новенькая, совсем юная. Стоит одна, с коробкой в руках и взглядом испуганной птицы.
– Тут у окна свободно?
– Садись, милая, – отвечает Клавдия. – Мы все тут временно.
Я посмотрела вокруг: да, здесь ничто не вечно. Впрочем, как и нигде в жизни. Каждый держит свой адрес, пока не станет обузой для себя и других.
Появилась управляющая с бумагой:
– Ваше заявление на социальное жилье одобрено. Ждите…
"Ждите…" – так говорила мама в детстве. Теперь эти слова говорит государство матери.
Я шла по длинному, душному коридору, похожему на вагон поезда Москва-Владивосток. С одной стороны – чужие судьбы, с другой – стена, за которой мечты о несбыточном. Вечерами женщины украдкой открывали окна, чтобы выкурить общую сигарету, делились личными историями, ссорились по пустякам… Жили по своим правилам, без официального устава.
Однажды, в воскресное утро, когда за окном падал крупный снег, позвонила Валюшка.
– Ты жива, Варя?
– Да, жива.
– Может, приехать?..
– Не нужно.
Пауза.
– Они не спрашивают о тебе.
– И не надо…
Положила трубку. Удивительно, но боль не усилилась. Значит, я все пережила.
Соседка Клавдия предложила: "Сходим в церковь? Хоть немного отпустим грехи…"
Мы долго стояли у свечей, как две потерянные старушки из немого кино. Я поставила свечку за здоровье сына. Пальцы дрожали, сердце болело, но я молилась о нем, несмотря ни на что.
"Господи, дай ему тепла, пусть он не будет одинок… Пусть он не повторит мои ошибки…"
Вечерами я снова бралась за ручку. Поначалу было трудно – слова не шли, мысли путались. Но постепенно кляксы превратились во фразу, а затем и во всю мою историю – без прикрас, без жалости, но и без злобы.
Ведь злобу накопить проще всего. А вот стать самому себе поддержкой – гораздо сложнее.
Я начала читать вслух. Кто-то останавливался послушать. Кому-то становилось легче, кто-то просто молчал.
Однажды во дворе ко мне подошла молодая воспитательница.
– Варвара Сергеевна, вы совсем не такая, как остальные – вы не живете злобой…
Я улыбнулась.
– Я все пережила, милая: и страх, и злость, и обиду. Тяжелее всего принять, что жизнь не платит по счетам. Но то, что ты не простил, будет гнить в твоем сердце. А я больше не хочу гнить.
С приходом весны я стала просыпаться раньше, долго сидела у окна, сочиняя небольшие "зарисовки" о жизни – смешные и печальные. Наставления, что ли… Для себя, для тех, кто придет после меня.
Чтобы прожитая жизнь не была напрасной, а стала ориентиром для тех, кто тоже оказался за бортом.
Каждый вечер появлялись новые слова, новые истории. Сначала слушали из жалости. Потом – потому что уже не могли молчать.
Однажды холодным вечером, когда в комнате пахло вареными яйцами и марганцовкой, я увидела в темноте свое отражение. Не хозяйки квартиры, не матери, не победительницы. Просто себя.
И впервые сказала вслух:
– Я… осталась. Не победила, но и не сломалась.
Представители соцзащиты несколько раз предлагали переехать в другой корпус, спрашивали, не страшно ли жить без семьи, не хочу ли пожить у дальних родственников.
– Нет, спасибо, – отвечала я твердо.
– Я наконец-то сама себе хозяйка. Пусть маленькой, смешной и немодной, но хозяйка.
В мае зацвела черемуха. На бетоне вокруг дома появились зеленые ростки – жизнь пробивалась сквозь камень, сквозь боль, сквозь безнадежные письма. Эта весна – не моя. Ничья и всех сразу. Но я сидела у окна, гладила полосатую кошку и ловила первые лучи солнца.
Я больше не жду ни звонков, ни писем – зато каждое утро здороваюсь с собой, как с лучшей подругой.
Сын… Иногда вижу его во сне – в смешной детской рубашке, с криком "мама!". Просыпаюсь – сердце замирает. А потом отпускает.
Я отпустила все. Не ради них. Ради себя. Больше они не имеют надо мной власти, и я не заложница их жизни.
Прожитые годы не прошли даром. Просто в старости острее видишь и чужую злобу, и собственные слабости. Нет сил любить всех подряд, нет возможности всех прощать. Есть только честная благодарность себе за то, что выстояла и не испугалась.
От прежней квартиры осталась только фотография на дне чемодана. Те, кто поступил хуже чужих, остались за забором памяти.
Я больше здесь не чужая. Я свой человек, хотя бы для себя.
Мир, в котором дети предают матерей, в котором самые близкие вычеркивают человека за одну подпись, жесток, и в этом нет утешения. Но даже в таком мире можно не сломаться. Пусть вместо дома теперь подоконник в общежитии и расписная кружка, а портрет хранится в уголке.
Я выстояла. И этого уже не отнять. Ни прошлым, ни сыном, ни болью.
Светает. За окном весна, тихая, скромная. Я улыбаюсь своему отражению – пожилой женщине с натруженными руками и усталым, но не пустым взглядом.
Жизнь не возвращает долги,
но если остался жив –
значит, все еще впереди.
Конец.