Здесь следует рассмотреть и интерпретацию дани, которая также различалась на уровне Государства и на уровне Земли. Для государства сбор дани был рутинной операцией, необходимой для поддержания телесного существования политической элиты. Сама эта элита ничего не производила и не создавала. Более того, ее жизненной целью была война (в случае воинства) или жертва (в случае священства), что подразумевало практики уничтожения плоти, а не ее приумножения. Сама плоть в традиционном аполлоническом обществе не считалась ни ценностью, ни чем-то достойным заботы и попечения, и поэтому заботу о телесном мире аристократы предоставляли низшим слоям общества — то есть народу (крестьянству). Сбор дани считался ими довольно презренной и низменной (профанной) формой деятельности, что отражено еще в Евангелии, где мытари, сборщики налогов, представлены в довольно негативном свете как презираемая всеми профессия. Собирая дань с крестьян, элиты занимались по определению чем-то низменным, поскольку забота о теле — его насыщение — не могло считаться благородной сферой деятельности. Напротив, ценностью была аскеза и воздержание, что яснее всего видно в этике традиционного священства и монашества. Там, где материальность вызывала повышенный ажиотаж у элит, само общество демонстрировало признаки упадка и вырождения. Это особенность точно подметил Платон в своем «Государстве»[1], описав процесс деградации аристократии в олигархию через промежуточное состояние — тимократию. Тимократия — это такая форма правления, когда политические элиты начинают зависеть от материальных благ, получаемых как раз через сбор податей с крестьян. Однако в отличие от олигархии, где политическая власть полностью определяется размером материальных богатств, тимократия опирается на воинское сословие, ставящее выше всего честь, но уже затронутое стихией телесного вожделения материальных благ. Русское государство вплоть до большевистской революции оставалось в контексте тимократии, причем это, в свою очередь, было растянуто во времени. Можно предположить, что изначальная государственность строилась на чисто аристократическом принципе, а переход к тимократии происходил как раз по мере закрепления крестьян за территорией, что и было зеркалом этого более тонкого политического процесса. Однако отдельные признаки тимократии мы встречаем гораздо раньше и на самом первом этапе русской истории и особенно в эпоху удельной раздробленности.
Очевидно, что в глазах крестьянства процесс выплаты дани — оброк, десятина, а также работа на барщине — представлял собой нечто качественно иное. Сами себя русские крестьяне, естественно, не осознавали механическими производителями пищи и товаров для знати. Государство в их жизни появлялось редко и чаще всего в форме сборщиков дани (подчас также в форме судебной инстанции). Основная жизнь крестьянина проходила в священном цикле аграрного бытия, где каждый этап имел сакральное значение и представлял собой органичную часть жизненного мира. Сама «телесность» и «материальность» крестьянской жизни выступала таковой лишь в глазах аристократии с ее четкой вертикальной трехфункциональной иерархией. Русский крестьянин не имел столь строгой иерархии, и сами вещи окружающего мира воспринимал как эйдосы, знаки, ноэмы и сакральные предметы, наделенные определенной долей субъектности, персональности и свободной воли. Мир крестьянина был человеческим вплоть до его глубин, поэтому в нем не могло быть по определению ничего чисто утилитарного, «низкого» или «материального». Такие таксономические концепты были совершенно чужды русским. Поэтому мир вещей был миром идей или синтем (у неоплатоников), то есть комплексных целостных единиц, в которых материальное и духовное были нераздельно сплавлены между собой.
В такой картине мира выплата дани также представляла собой сакральную процедуру, вписанную в общую структуру жизни как непрерывного и цельного обряда. Если сборщики дани изымали у крестьян материальные вещи — продукты, предметы ремесла и т.д., то крестьяне отдавали им не столько нечто телесное, сколько знаки, объекты силы и священные символы. Это и порождало синергию различных интерпретаций одного и того же акта. Если бы крестьяне осмысляли выплату дани как такое же профанное явление как сами элиты, то рано или поздно это вызвало бы сопротивление, поскольку неэквивалентность такого обмена бросилась бы в глаза — одни только дают, а другие только берут. Сила никогда не была последним основанием для властной вертикали, всегда нуждающейся в дополнительной — и эссенциально важной — легитимации. Такой легитимацией выступала интерпретация крестьянами дани как жертвы.
Обряд принесения жертвы является центральной процедурой, представляющей собой важнейший конститутивный элемент общества как такового. Это особенно наглядно у архаических народов, которые трактуют жертвоприношение как акт взаимообмена между людьми и духами, между существами жизни и населением мира мертвых, между этим миром и иным миром[2]. Основа мировоззрения архаической общины состоит в поддержании неизменного баланса[3]. В такой ситуации наличие каких-либо избытков представляется «излишками». Слово «излишек» в русском языке показательно, поскольку происходит от слова «лихо», то есть «зло». Избыток, излишество есть стихия зла, которая должна быть нейтрализована. Для этого и служит обряд жертвоприношения: в жертву приносятся «излишки», «проклятая часть»[4]. Это необходимо для того, чтобы избавить общину от концентрации зла, осмысленного как нарушение равновесия. Если в чем-то есть избыток, значит, рассуждает архаическое сознание, будет и недостаток. И этот недостаток может наступить в виде неурожая, смертей, эпидемии, стихийного бедствия, нашествия врагов или какой-то еще катастрофы. Поэтому жертва есть прямой способ восстановить баланс.
Именно так и осмысляет русский крестьянин дань. Государство для него представляет собой не мир людей, но мир духов. Политические элиты заняты войной, разрушением, убийством (воинская аристократия) и служением потустороннему (священство). Поэтому они и являются получателями жертв — как представители потустороннего. Государство не мыслится рационально; оно есть область духов, потустороннее царство, поэтому концепция Святой Руси интерпретируется народом в самом прямом смысле — Государство является сакральным, потусторонним, а значит, его представители сами суть духи или их посланники. Это и объясняет определенную покорность крестьян Государству, оно зиждется на особом толковании отношений с потусторонним, с областью Смерти, которая не лежит в той же плоскости, что и жизнь самих крестьянских общин. Следовательно, оброк, десятина или барщина — это форма крестьянского жертвоприношения, сакральный акт, обеспечивающий равновесие, урожай и устойчивость жизненного мира.
Здесь важно обратить внимание, что и сами сборщики дани могли забрать у народа только излишки. Если бы они изымали бы нечто большее, то крестьянские общины не смогли бы прокормить себя, а следовательно, воспроизводить потомство и производить новые продукты питания. Без крестьян вымерли бы и аристократы. Следовательно, математически достоверно, что изымались именно те объемы, которые были не критическими для поддержания непрерывности хозяйственного земледельческого цикла. В тех случаях, когда это правило нарушалось, начинались бунты, голод и политическая система рушилась. Это подчас происходило при правлении отдельными княжествами или даже вотчинами временщиков, чувствовавших, что их власть крайне ограничена во времени — например, перед лицом более сильных и влиятельных князей или властелинов, готовых в любой момент отобрать у временщиков их владения.
Другое дело, что по мере превращения народа в население, то есть в ходе закрепощения крестьян и обращения их в холопов, эта двухуровневая эквивалентность обмена (сакрального со стороны крестьян и профанного со стороны политической элиты) пропадала. Крепостной превращался из субъекта обмена в бездушный инструмент, отчуждался от своей народной, сакральной природы. Теперь все, что он производил, принадлежало хозяину, и таким образом факт жертвы пропадал. На материальном уровне это могло быть даже незаметным, так как для поддержания жизни и баре оставляли необходимый минимум своим крепостным и даже в определенных случаях спасали их от голода в неурожайные годы. Но на уровне отношений Земля/Государство, народ/элита это было фундаментальной трансформацией. В крепостничестве исчезала и субъектность крестьянина, и сакральность его бытия, и метафизика его жертвы. Он утрачивал не просто свободу передвижения (что, впрочем, было также чрезвычайно важно с символической точки зрения), но свой статус в структуре мира. На место самобытного крестьянского сознания становилось сознание холопское, которое представляло собой пародию на образ мысли барина. Холоп осознавал самого себя как объект, как инструмент, и соответственно, в качестве субъекта воспринимал лишь самого барина. Тем самым холоп отрывался от народной стихии, от особой крестьянской субъектности, постепенно превращаясь в слугу или холуя. Идеальный пример такой трансформации сознания описан в образе Смердякова в «Братьях Карамазовых»[5] Ф. Достоевского.
Источники и примечания
[1] Платон. Государство/ Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994.
[2] Мосс М. Опыт о даре / Мосс М. Общества. Обмен. Личность. М.: КДУ, 2011.
[3] Дугин А. Г. Этносоциология.
[4] Батай Ж. Проклятая часть: Сакральная социология. М.: Ладомир, 2006.
[5] Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы/ Достоевский Ф. М. Собрание сочинений. В пятнадцати томах. Т. 9 — 10. Ленинград: Наука, 1988-1996.