Я, он е его мама. Часть 2 - «Беременность — не броня»

Беременность. Я думала, она всё изменит.

Что Рома станет внимательнее, что мама отступит. Что мы станем семьёй не на словах, а на деле. Я представляла утро: он целует живот, шепчет что-то малышу, а я варю кофе, и в доме тепло — не только физически, но и в душе.

Но утро было другим.

— Ты опять не приготовила ему суп, Олеся.
— Он с работы голодный пришёл, а ты спишь днём. Как можно?

Я не спала. Я лежала. Тошнота выкручивала меня в бараний рог, спина ныла, а давление прыгало так, что я держалась за стены. Но Тамара Аркадьевна этого не видела. Или делала вид. А Рома? Он смотрел в точку за моим плечом и говорил:

— Ну и правда, Лесь… ты бы могла попробовать. Не всем же маме.

Маме. Маме. Маме.

Каждое наше утро начиналось с неё — и ею же заканчивалось.
"Мама сказала, что ты слишком эмоциональная."
"Мама сказала, ребёнку вредно, если ты расстраиваешься."
"Мама права, тебе надо отдохнуть у твоей мамы недельку."

А потом он добавлял: "Это не я, это она беспокоится".
Как будто это оправдание.
Как будто меня можно так легко сдать на передержку.

Я уехала к маме.
Неделю. Потом две. Он не звонил. Только писал раз в три дня: "Как ты?", "Всё хорошо?"
И всё.
Не приезжал.
На УЗИ я поехала одна. Там мне сказали: девочка.
Я плакала прямо в коридоре. От счастья. И от боли.

На третий месяц я вернулась. Упрямо. На зло. Из принципа.
И потому что всё ещё любила.
Но Тамара Аркадьевна уже была в квартире постоянно. С новым пледом. С новой скатертью. С новыми правилами.

— Ты куда собралась? В роддом? А вещи собраны? А документы проверила? Не доверяй врачам, они все коммерсанты, я тебя лучше устрою.
— Олеся, не ешь столько сладкого, у тебя уже лицо поплыло. Ты что, хочешь, чтобы Роме стыдно было за тебя?

Я молчала. Не могла ни ответить, ни убежать.
Я просто стирала, мыла, тихо плакала по ночам.
Рома всё чаще задерживался на работе. А когда приходил, говорил, что устал и "можно хоть в доме не ссориться".

Ссориться?
Я превратилась в тень.
Тень в пижаме с растущим животом.
И только ребёнок внутри меня шевелился, напоминая — я ещё живая.

На восьмом месяце она сказала:

— С ребёнком буду помогать я. Не думай, что справишься сама. Кормить грудью — это ерунда, я вырастила сына — и что, живой же? Тоже мне, мать-героиня.

А я сидела в коридоре с чашкой липового чая и ловила себя на мысли:
"Может, лучше родить и уйти? Пока не стало слишком поздно..."

И вот однажды ночью Рома пришёл домой пьяный.
Это был первый раз. И, как оказалось, не последний.

Он сел на край кровати и сказал:

— Лесь, ты перегибаешь. Ты постоянно плачешь. Мама волнуется. А я не могу разрываться. Ты думаешь, мне легко?
Я смотрела на него и молчала.
— Если ты не можешь с ней ужиться — подумай, как жить дальше.

И это было всё.
Вот так.
В девятом месяце беременности, со схватками под ложечкой и давлением 150 на 90 — он предложил подумать, как жить дальше.

На следующее утро я собрала сумку.
Молча. Без скандалов.
Положила вещи, детскую одежду, анализы, блокнот, зарядку, тёплые носки.
Он спал.
Она варила кашу на кухне.
Я вышла.

С таксистом мы молчали. Я смотрела в окно. Серый декабрь. Обледеневшие улицы. Я ехала не в роддом. Я ехала к маме.
Чтобы родить в доме, где меня любят. Хоть кто-то.

И чтобы больше никогда не вернуться туда, где меня гасили изнутри.