Две разновидности поклонников Роллинг Стоунз: инженер и учитель. Один германофил, другой славянофил-державник, допускающий любые варианты присоединения тех частей Европы, "куда Сталин зря не дошел". При этом оба безбожно бравируют южным говором даже в английских именах и названиях, типа "та шо там твой Хары Хлиттер!" и т. д.
Время действия - начало восьмидесятых. Обоим чуть за тридцать - возраст по тогдашним понятиям более чем критический; это сейчас паниковать начинают не ранее пятидесяти. Туфли на липучках. Брюки из плащевки. Оба модничают, но экономят. Духовность, она тоже по карману бьет, подчас шибче водки.
По воскресеньям оба пасутся на книжном толчке, отслеживая новинки - как правило книги "не для всех", которые они читают как "Мурзилку". Здороваются. Учитель закуривает дешевую "Ватру" и бросает спичку в тополиный пух, некурящий инженер опускает глаза долу.
Германофил настаивает, что группа "скурвилась" после того, как из нее был удален арийский элемент в лице Брайана Джонса, с уходом которого отголоски британских баллад вытеснило "чуть ли не кантри" - жлобская музыка тамошних колхозников, которые ничем не лучше наших. Он брезгливо презирает деревенщину, хотя женат на даме из частного сектора. Учитель холост.
Когда они спорят, чей перевод "Игры в бисер" ближе к оригиналу, это напоминает перебранку агронома с парторгом в комедии Корнийчука, так же на языке оригинала.
Избегая резких выражений, инженер-германофил порицает поздних Роллингов рублем - он отказывается покупать и даже слушать новые альбомы, регулярно пожирающие получку своего оппонента-учителя.
Славянофилу в плане музыки нравится всё и ничего, потому что он взялся за Роллингов не под впечатлением от Paint It Black или Satisfaction, а только после фельетонов в "Ровеснике" и "Крокодиле", мысленно отождествив себя с эскападами Джаггера и Ричардса и отвергнув всё, что по его мнению чуждо ему - нормальному хлопцу, чьи предки обязательно где-то "полегли". Германофил намекает, что его родственники "полегли" где-то "над Тиссой", а за кого - понимай как хочешь.
Оба очень плохо переносят алкоголь и никак не подчеркивают своё фанатство (майки, значки) внешним видом, ссылаясь на солидный возраст - "тридцатник". При этом жить собираются долго, чтобы продолжить свой гедонизм после выхода на пенсию с непустой сберкнижкой, полными книжными полками, пластами, колонками и вертушкой.
Стоят как Ильченко и Карцев, не зная с чего начать. Репертуар один и тот же: коронный номер славянофила или даже панслависта - душераздирающий пересказ песни "Сестра, морфий", где якобы летчику ампутируют ногу. Так ему переводила по записи одна тёлка с иняза.
Тексты и "смысл" вообще играют для учителя важную роль. "Та ты хоть знаешь, шо такое "хот стафф"?! - выкрикивает он с места в карьер, сверкнув ястребиным глазом. - Это "свежее сырьё! - Свежее сырье... - произносит уже тише, не зная, как закончить, чем еще ошеломить флегматичного собеседника, который и не думал спрашивать, что означает Hot Stuff.
Германофил постоянно ноет про "не тот" звук и то, как испортил музыку Стоунзам уход белокурого карлика-нибелунга, так же как битлзам "марамойские пашины штучки".
Стоунзы для него закончились на "Сатанике".
Оба полностью, можно сказать, в унисон, игнорируют какое либо влияние на обе группы "блэков" и меньшинств.
И битлы и роллинги для них просто "англичане", примерно как Киссинджер для саудитов просто "американец".
Разумеется, кроме "паши-марамоя" с его "марамойской патокой".
Так рассуждает германофил, чья юдофобия сильней панславянской, потому что для панслависта спасение "маланцев" - рыцарский жест.
Перестройка путает планы каждого из них, но баранье упрямство помогает тому и другому пережить девяностые, дотянув до социального парадиза маршруток и секондов, в котором время от времени всплывают имена тех, кому они посвятили столько времени, эмоций и средств.
Славянофил практикует "буддизм", германофил в зимнюю пору торгует добавками, а летом мелкой клубникой.