Последняя песня мамы.
Когда мне было девять, мама впервые включила мне ту самую мелодию. Я тогда сидела на полу в пижаме с зайцами и пыталась собрать пазл, но остановилась, услышав, как старенький магнитофон, хрипящий на вдохе, словно собирался ожить, заиграл. Сначала — тонкие переливы пианино, затем — голос женщины, тёплый и слегка дрожащий, словно шёлк, пропитанный временем. Мама села рядом, на диван, и вдруг закрыла глаза. Я увидела, как по её щеке скатилась слеза, и она, не сдерживая эмоций, прошептала: «Это — моя песня».
Я тогда не понимала, что музыка может быть чем-то большим, чем просто звуком. Для меня это были просто ноты, что-то, что звучит из динамика. Но в тот вечер я впервые увидела, как звук может становиться живым, как он может проникать в человека и согревать изнутри. Мама пела едва слышно, почти шёпотом, её ладонь скользила по моим волосам, как будто она не просто пела, а обнимала музыку и передавала её мне. Я запомнила её голос таким — мягким, тёплым, бесконечно родным, как одеяло зимой или запах ванили на кухне в воскресенье утром.
— Мам, а почему ты плачешь? — спросила я тогда, вжимаясь в её бок.
— Потому что это песня про любовь, малышка. Про ту, что остаётся, даже когда всё уходит.
С тех пор эта мелодия стала для нас ритуалом. Мы слушали её, когда я болела, когда в доме выключали свет, когда нам было грустно. Она включала её нечасто — всегда по особому поводу, словно доставала из тайника кусочек сердца.
Годы шли. Мы переезжали из города в город, мама меняла работы, я росла. Иногда она включала ту песню снова — обычно в дождливые вечера, когда казалось, что всё слишком тихо. Песня стала её тайным оберегом. Словно в ней хранилось что-то, о чём мама никогда не говорила вслух.
— Мама, о чём она поёт? — спрашивала я, когда была подростком.
Она лишь улыбалась и говорила:
— О том, как важно помнить любовь. Даже когда всё рушится. Даже когда кажется, что её нет.
Мы не всегда ладили. Иногда ссорились, я хлопала дверью, а она молча мыла посуду. Потом, поздно вечером, подходила ко мне и, вместо упрёков, включала магнитофон. Эта песня была нашей молитвой. Она гасила гнев и боль, как вода гасит огонь.
Когда мне исполнилось двадцать девять, мама заболела. Врачи говорили об опухоли с той холодной отстранённостью, с какой говорят о сломанном механизме. Я не могла в это поверить. Мама всегда была сильной. Она держала на себе всё. Как она могла сдаваться?
— Я не сдаюсь, — сказала она однажды, глядя мне в глаза. — Просто я устала. Устала быть сильной всё время.
Я переехала обратно в наш старый дом, где стены всё ещё помнили наше детство. Комната мамы стала белой от света, стерильной от капельниц и таблеток. Но каждый вечер я включала ту самую песню. Она лежала, закрыв глаза, и иногда пела вместе. Иногда — просто слушала, сжимающая мои пальцы своими всё более хрупкими руками.
— Ты помнишь слова? — спросила она однажды.
— Конечно, — ответила я. — Ты же сама научила.
Она улыбнулась. Тогда я впервые заметила, как осунулось её лицо, как в глазах появилась прозрачность, словно она смотрит уже сквозь меня.
Иногда к нам приходили гости — соседка Лена, тётя Галя, мой брат Игорь, которого мама всегда ждала с особой нежностью.
— Игорёк, ты помнишь, как мы все вместе делали снеговика и ты отморозил нос? — смеялась мама, вспоминая.
— Да, а потом ты грела мне руки в своей кофте. Помню, мама, — отвечал он, сжимая её ладонь.
Даже когда она уставала от слов, от шума, от жизни — песня звучала. Иногда я садилась на краешек её кровати и просто пела для неё. Без музыки. Она слушала с закрытыми глазами, и на лице её появлялась такая улыбка, будто она снова молодая, как тогда, когда впервые услышала эту мелодию.
— Когда меня не станет, включай её. Обещаешь? — тихо спросила мама, когда я приносила ей чай.
— Обещаю.
Она ушла ранним утром. Солнце только пробивалось сквозь шторы, и я сидела рядом с ней, держа её за руку. В комнате было тихо. Я включила музыку. Она не открыла глаза, но губы её дрогнули. Едва заметно. Последний куплет закончился, и сердце её остановилось.
После похорон дом опустел. Брат уехал к себе, гости разошлись. Я осталась одна. Первое, что я сделала — включила ту самую песню. Села в её кресло, укуталась в плед. И, словно в детстве, начала петь вместе с голосом магнитофона. Пела и плакала. Потому что в этот момент она была со мной. Я чувствовала её рядом.
В память о маме я купила пианино. Училась играть сама. Каждый вечер проигрывала ту мелодию, даже если ошибалась. Через музыку я разговаривала с ней. Иногда мне казалось, что она подсказывает, как ставить пальцы, как вести ноту. И я благодарила.
Прошло два года. У меня родилась дочь. Я назвала её Анной — в честь мамы. Когда ей было три, я впервые включила ту самую песню. Она замерла, внимательно слушая.
— Мамочка, а это кто поёт?
— Это бабушка. Она очень любила эту песню.
— А я её тоже люблю. Можно ещё раз?
Я улыбнулась. Конечно. Потому что теперь песня принадлежала уже не только мне. Она стала частью нашей семьи, нашей любви, нашей памяти.
Иногда любовь не умирает. Она звучит. Сквозь годы, слёзы, радость, жизнь. Звучит, как последняя песня мамы, которая стала первой для её внучки. И, может быть, когда-нибудь моя Анна включит её своим детям. И расскажет, как бабушка всегда говорила: «Помни про любовь. Даже если всё рушится».