Меня зовут Лёша. И я хочу рассказать вам о лете, когда мне исполнилось семнадцать. О лете, которое пахло речной водой, пылью проселочных дорог и грозой, что так и не решалась пролиться. О лете, когда я потерял лучшего друга не потому, что он умер, а потому, что он вернулся.
Наше село Омутово — место тихое, почти сонное. Оно прилепилось к одному берегу мелкой, но коварной реки Быстрицы, словно боялось подойти ближе к старому, заросшему ивняком противоположному берегу, где чернели руины мельницы. Летом жизнь здесь замирала, превращаясь в тягучий, медовый сироп. Дни были неотличимы друг от друга: утренняя дымка над водой, раскаленный полдень, когда даже мухи летали лениво, и долгие, лиловые сумерки, наполненные стрекотом кузнечиков.
Для меня центром этого мира был Димка. Мы дружили не то чтобы с пеленок — мы просто всегда были вместе, как две стороны одной монеты. Я — тихий, наблюдательный, вечно витающий в своих мыслях. Он — резкий, громкий, с вечным солнцем в растрепанных волосах и шилом в одном месте. Он был моим двигателем, моей смелостью. Без него мое лето превратилось бы в чтение пыльных книг на чердаке. С ним — оно было приключением.
Река была нашим местом. Мы знали каждую ее заводь, каждый песчаный нанос, каждый омуток, где, по словам стариков, до сих пор обитали метровые сомы. И мы, конечно, знали главную легенду Омутово — легенду о Реке-Зеркале.
Старики рассказывали ее шепотом, а мы, пацаны, пересказывали друг другу у ночного костра, стараясь напугать девчонок. Легенда гласила, что раз в год, в пик летнего полнолуния, когда лунный диск висит прямо над старой мельницей, воды Быстрицы становятся зеркалом. Но не простым, а зеркалом времени. Если заглянуть в них в эту ночь, можно увидеть свое будущее: кем ты станешь, кого полюбишь, когда умрешь. Но был и подвох, как же без него. Смотреть долго было нельзя. Река, говорили, ревнива. Она не любит, когда подглядывают за ее тайнами. И того, кто засмотрится, она заберет себе. А на его место, в село, вернется отражение. Двойник. Пустая кукла, которая будет жить жизнью пропавшего, но в глазах у нее навсегда останется холод и гладь речной воды.
Мы, конечно, смеялись над этими байками. В семнадцать лет ты неуязвим, а все рассказы стариков кажутся пыльными сказками. Но в тот вечер, в канун того самого полнолуния, что-то пошло не так.
Мы сидели на нашем любимом месте — на старом поваленном дубе, что нависал над водой. Солнце уже утонуло за лесом, и небо окрасилось в нежные, акварельные тона. Димка, как обычно, был возбужден.
— Лёх, а спорим, я сегодня ночью сюда приду? — бросил он, швыряя в воду плоский камешек. «Блинчик» прыгнул раз пять и утонул.
— Зачем? — лениво спросил я, глядя на расходящиеся круги.
— Как зачем? Будущее свое смотреть! Узнаю, поступлю в город или так и останусь тут, на тракторе пахать. Увижу, на ком женюсь. Может, на Светке из параллельного, а?
Он подмигнул мне, но я не улыбнулся. От его затеи веяло какой-то нехорошей тоской.
— Брось ты, Дим. Сказки это все.
— А я проверю! — он вскочил на ноги, его силуэт четко вырисовывался на фоне догорающего неба. — Ты боишься, да? Боишься, что река тебя заберет?
— Я боюсь, что ты простудишься и свалишься с температурой, герой, — проворчал я. — И кто тогда со мной на рыбалку пойдет?
Мы еще немного поспорили, но я видел, что он уже все решил. В его глазах горел тот самый упрямый огонек, который я так хорошо знал. Когда он загорался, переубедить Димку было невозможно.
Ночью я долго не мог уснуть. Огромная, белая луна заглядывала в мое окно, заливая комнату мертвенным, серебристым светом. Я думал о Димке. Представлял, как он сейчас один сидит на нашем дубе, вглядываясь в черную, как деготь, воду. Становилось не по себе. Я несколько раз брал в руки телефон, хотел позвонить, но откладывал. Не хотел показаться трусом и паникером. В конце концов, я уснул под утро, в полной уверенности, что завтра мы будем вместе смеяться над его ночным похождением.
Я ошибся.
Утром он не зашел, как обычно. Я подождал час, потом пошел к нему сам. Его мать, тетя Валя, копалась в огороде.
— А, Лёшенька, привет. А Димка твой спит еще, представляешь? Пришел на рассвете, тихий такой, и сразу в кровать. Наверное, нагулялся вчера.
Она сказала это буднично, но я почувствовал первый укол тревоги. Димка никогда не спал до обеда. Он был жаворонком, солнцем, которое будит всех остальных.
Я дождался его появления. Он вышел на крыльцо, щурясь от уже высокого солнца.
— О, Лёх, привет, — сказал он.
И я замер.
Голос был его. Лицо, одежда, растрепанные волосы — все было его. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, на уровне инстинктов. Он улыбнулся, но уголки его губ дрогнули на долю секунды позже, чем нужно. Словно он не улыбался, а вспоминал, как это делается.
— Ну что, видел будущее? — спросил я, пытаясь скрыть свою тревогу за шуткой.
— А? А, да. Видел, — он провел рукой по волосам. Жест был его, но какой-то… заученный. — Ерунда это все, Лёх. Старики врут. Просто вода темная, и все.
Мы пошли к реке. Всю дорогу я молчал, искоса поглядывая на него. Он тоже молчал, что было на него совершенно не похоже. Обычно его рот не закрывался ни на минуту. Он не пихал меня в бок, не травил анекдоты, не строил планы. Он просто шел рядом.
Мы сели на наш дуб. Я смотрел на него в упор. И тогда я увидел. Глаза.
Они всегда были у него ярко-синие, живые, с искорками смеха в глубине. Сейчас они были того же цвета, но искорки погасли. Они стали похожи на два идеально отшлифованных куска голубого стекла. Гладкие, пустые, отражающие свет, но не пропускающие его внутрь. Они смотрели на меня, но не видели. «Стеклянные глаза», — обожгла меня фраза из старой легенды.
— Дим, что ты видел? — тихо спросил я. — Расскажи честно.
Он медленно повернул ко мне голову. На его лице была легкая, недоумевающая улыбка.
— Я же говорю, ничего не видел. Просто посидел и ушел. Ты чего такой сегодня, Лёх? Не выспался?
Он хлопнул меня по плечу. Прикосновение было прохладным, даже сквозь футболку. Я поежился.
Весь оставшийся день мое чувство тревоги только росло. Он вел себя почти как обычно. Он отвечал на вопросы, ел, помогал отцу в гараже. Но это было «почти». Это была гениальная актерская игра, в которой иногда случались крошечные сбои. Он забыл, куда мы обычно прячем удочки. Он не отреагировал на нашу старую шутку, которая всегда заставляла его смеяться до слез. Он смотрел на Светку, о которой говорил вчера, с полным безразличием, словно видел ее впервые.
Каждый такой сбой был для меня как удар тока. Я чувствовал, как по моей спине ползет ледяной, иррациональный ужас. Я пытался убедить себя, что я все выдумываю. Что Димка просто устал, или обиделся на меня за вчерашнее. Но я не мог отделаться от образа его пустых, стеклянных глаз.
Вечером, когда я вернулся домой, я заперся в своей комнате. Я подошел к книжной полке и достал старый, потрепанный сборник «Легенды и предания нашего края», который мне когда-то подарила бабушка. Я нашел главу об Омутово. Текст был сухим, научным, но от него веяло могильным холодом.
«...Среди жителей бытует поверье о так называемой Реке-Зеркале. Считается, что река Быстрица в полнолуние способна забирать души тех, кто слишком долго вглядывается в ее воды. На место пропавшего человека приходит его точная копия, именуемая в народе ‘отражением’ или ‘пустышкой’. Отличить его от оригинала якобы можно лишь по безжизненному, ‘стеклянному’ взгляду и отсутствию того, что можно было бы назвать душой — искренних эмоций, привязанностей, воспоминаний, окрашенных чувствами. Легенда тесно связана с заброшенной водяной мельницей, чей последний хозяин, мельник Анисим, по слухам, заключил с рекой некую сделку и стал первым ‘отражением’...»
Я закрыл книгу. Мои руки дрожали. «Отсутствие воспоминаний, окрашенных чувствами». Вот оно. Димка помнил факты, но он не помнил наших чувств, связанных с этими фактами.
Я подошел к окну и посмотрел на его дом. В окне его комнаты горел свет. Я видел его силуэт. Он просто сидел на кровати. Неподвижно. Словно кукла, которую оставили после игры.
И я понял, что мой друг Димка не вернулся с реки прошлой ночью. Он остался там, в темной, холодной воде. А тот, кто сейчас сидит в его комнате, кто носит его лицо и одежду, кто говорит его голосом — это нечто другое.
И оно теперь знает, где я живу.
Бессонная ночь — плохой советчик. Она сгущает тени, превращает скрип половицы в шаги монстра, а далекий вой собаки — в предсмертный хрип. Но самое страшное, что она делает — дарит на рассвете ложную, вымученную надежду. Когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в моих шторах, весь вчерашний ужас показался мне бредом, порождением уставшего разума. Ну какие отражения? Какие стеклянные глаза? Просто Димка не в духе. Просто я начитался глупых легенд и накрутил себя.
С этой мыслью я встал, умылся и даже съел тарелку каши, заставив себя поверить, что все в порядке. Мир за окном был прежним: лениво кудахтали куры, по дороге тарахтел старенький мотоцикл дяди Вити, пахло свежескошенной травой. Все было нормально.
Именно это слово — «нормально» — я повторял про себя, как мантру, когда шел к Димкиному дому. Но оно рассыпалось в пыль, как только я увидел его.
Он сидел на крыльце и методично, с каким-то неживым усердием, вырезал что-то из куска дерева своим любимым складным ножом. Тем самым, что мы вместе покупали на ярмарке в райцентре. Движения его рук были точными, выверенными, но лишенными привычной Димкиной небрежной артистичности. Он не насвистывал. Он не оглядывался по сторонам. Он был полностью поглощен своим занятием, словно механизм, выполняющий программу.
— Привет, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более буднично.
Он поднял голову. Секундная задержка. Словно звук моего голоса проделал долгий путь, прежде чем его мозг обработал информацию.
— А, Лёх. Привет.
И снова эта улыбка. Идеальная копия Димкиной улыбки, но без тепла. Просто сокращение лицевых мышц. И глаза. Сегодня, при ярком утреннем свете, их стеклянная суть была еще заметнее. В них не было глубины.
— Что делаешь? — спросил я, кивнув на деревяшку.
— Да так. Фигурку.
Он показал мне. Это была грубо вырезанная птица. Идеально симметричная, гладкая, без единой зазубринки. Безжизненная.
Моя утренняя надежда умерла, так и не родившись. Ужас вернулся, но теперь он был другим. Не паническим, а холодным и ясным. Я должен был убедиться. На сто процентов. Мне нужен был тест. Неопровержимое доказательство, которое не оставит места для сомнений.
— Дим, — сказал я, присаживаясь рядом и понижая голос до заговорщического шепота, как мы делали в детстве. — Помнишь наш тайник за старым карьером? Под кривой сосной?
Его глаза моргнули. Я видел, как внутри этого существа идет лихорадочный поиск по украденным файлам памяти.
— Тайник… — медленно повторил он. — А, да. Конечно. Тайник.
— Я тут подумал, — продолжил я, внимательно следя за его лицом, — мы сто лет там не были. Может, проверим, на месте ли наше «сокровище»? Вдруг кто нашел?
«Сокровищем» мы называли ржавую коробку из-под печенья, в которой хранили самые важные для нас вещи: тот самый Димкин нож до того, как он начал носить его с собой, мою первую серебряную блесну, коллекцию редких вкладышей от жвачек и плоский черный камень, который, как мы верили, приносил удачу. Место знал только я. И настоящий Димка.
Существо напротив меня на мгновение замерло. Его пальцы перестали скользить по дереву.
— Проверим? — переспросило оно. В его голосе не было ни капли детского азарта, который всегда вызывало у Димки упоминание тайника. Только ровное, холодное любопытство. — Хорошо. Пойдем.
Дорога до старого песчаного карьера была молчаливой. Я шел впереди, чувствуя его дыхание у себя за спиной. Или мне только казалось, что чувствую. Я намеренно вел нас по самой заросшей тропинке, петляя между кустами. Я хотел посмотреть, скажет ли он что-нибудь. Настоящий Димка обязательно бы начал возмущаться: «Лёх, ты куда нас завел? Есть же дорога проще!» Этот молчал. Он просто шел следом, как тень.
Карьер встретил нас тишиной и зноем. Кривая сосна, похожая на скрюченную старуху, росла на самом краю обрыва.
— Ну, — сказал я, останавливаясь. — Вспоминай. Где копать?
Он огляделся. Его взгляд был оценивающим, анализирующим. Он не искал знакомое место. Он сканировал местность, пытаясь вычислить наиболее вероятный вариант.
— Там, — он неопределенно махнул рукой в сторону корней. — У самого толстого корня.
Неправильно. Тайник был не у толстого корня, а между двумя тонкими, которые переплетались, образуя естественную выемку, скрытую под слоем мха. Ошибка была незначительной. Любой другой на моем месте не обратил бы внимания. Но я знал.
— Давай, копай, — сказал я, протягивая ему нож. — Твоя очередь.
Он взял нож, подошел к тому месту, куда указал, и начал ковырять землю. Я смотрел на его спину, и мое сердце превратилось в маленький, холодный комок льда. Он не найдет. Он ничего не найдет. Потому что он не знает.
Прошло минут пять. Он копал с тем же методичным усердием, с каким вырезал свою птицу. Потом остановился, выпрямился и повернулся ко мне.
— Тут ничего нет, Лёх. Может, мы в другом месте прятали? Память уже не та.
Он снова улыбнулся этой своей пустой улыбкой.
Я молча подошел к правильному месту. Отодвинул мох, который лежал здесь нетронутым много лет. Просунул руку в расщелину между корнями и вытащил на свет божий ржавую, покрытую землей коробку.
Я открыл ее. Все было на месте. Нож, блесна, вкладыши, черный камень. Я поднял глаза на существо, которое носило лицо моего друга.
И в этот момент оно перестало улыбаться. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, как гладь омута. А в глубине его стеклянных глаз я впервые увидел что-то, кроме пустоты. Это была не эмоция. Это был холодный, хищный интерес. Интерес хищника, чью маскировку раскрыли. Оно смотрело на коробку в моих руках, на меня, и я понял, что оно прямо сейчас учится. Запоминает. Дополняет свою базу данных.
Я захлопнул крышку.
— Да, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо и чуждо. — Видимо, память уже не та. Пойдем домой.
На обратном пути я думал лишь об одном. Мне нужны ответы. Не из пыльных книг, а от живого человека. И я знал, к кому идти.
Баба Нюра жила на самом краю Омутово, в маленьком, вросшем в землю домике с резными наличниками. Все в селе считали ее немного «не в себе». Она говорила с птицами, собирала странные травы и знала о каждом жителе больше, чем местный участковый. Моя бабушка говорила, что Нюра не сумасшедшая. Она просто «помнит». Помнит то, что другие предпочли забыть.
Я оставил лже-Димку у его дома под предлогом, что мне нужно помочь матери, а сам свернул на заросшую улочку, ведущую к дому бабы Нюры.
Она сидела на завалинке, перебирая в подоле какие-то сушеные ягоды. Она не удивилась моему приходу, словно ждала.
— Проходи, Лёшенька, — сказала она, не поднимая головы. — Чай пить будешь? С мятой. Она голову проясняет. А тебе сейчас это нужно.
Я сел рядом. Сердце колотилось.
— Баб Нюр, я… я хотел спросить про реку. Про мельницу.
Она подняла на меня свои выцветшие, но удивительно ясные глаза.
— Про Анисима-мельника спросить хочешь? Про отражения?
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Беда у тебя, милок, — тихо сказала она. — Друга твоего река прибрала.
Слезы навернулись мне на глаза, но я сдержался.
— Что это такое? — прошептал я. — Что это за тварь?
— Не тварь это, — покачала головой баба Нюра. — Это нечто древнее. Оно в воде живет, в отражениях. Оно голодное. Но питается не телами. Оно питается желаниями. Мечтами. Будущим. Анисим-мельник первым это понял. Он был человек жадный, хотел быть самым богатым в округе. И он пришел к реке в полнолуние, не чтобы будущее свое увидеть, а чтобы сделку предложить.
Она замолчала, глядя куда-то вдаль, на реку.
— Он пообещал реке приводить к ней людей, полных сильных желаний. Тех, кто хочет любви, денег, славы, знаний… А взамен река давала ему удачу. Мельница его молола без устали, деньги к нему текли рекой. А люди… люди приходили к мельнице, смотрели в воду у самого колеса, где омут самый глубокий. И река показывала им то, что они хотели увидеть. Их мечту. И они смотрели, смотрели, пока река не выпивала их до донышка, до последней капли души. А потом отпускала обратно их тела. Пустые сосуды. Своих марионеток.
— Но зачем? Зачем ей эти… отражения? — спросил я.
— А чтобы приводить новых. Чтобы жить среди нас и выглядывать тех, у кого желание горит ярче всего. Пустышка твоего друга теперь будет ходить по селу, улыбаться, говорить… и искать. Искать следующую жертву.
От ее слов у меня потемнело в глазах. Значит, эта тварь в теле Димки — не просто копия. Это ищейка. Охотник.
— А что можно сделать? Как-то можно… вернуть его?
Баба Нюра горько усмехнулась.
— То, что река взяла, она не отдает, Лёшенька. Душа — не камешек, ее из воды не выловишь. Ты о себе думай. Теперь оно знает тебя. Ты был самым близким. Оно будет за тобой наблюдать. Учиться по тебе. Перенимать…
Она не договорила, но я понял. Оно будет по моим воспоминаниям и чувствам совершенствовать свою роль Димки.
— Мельница, — сказал я, цепляясь за последнюю ниточку. — В книге сказано, что все связано с мельницей.
— Связано, — кивнула старуха. — Мельница — это ее храм. Ее гнездо. Там вся ее сила. И вся ее слабость. Но туда ходить — все равно что голову в пасть волку совать. Анисим давно сгинул, но дело его живет.
Я встал. Голова гудела, но в ней впервые за эти сутки появилась ясность. Страх никуда не делся, но под ним начало прорастать что-то другое. Холодная, твердая решимость. Я не мог вернуть Димку. Но я не мог позволить этому существу ходить по земле в его теле. Я не мог позволить ему искать новую жертву.
Я должен был пойти на мельницу. Я должен был увидеть все своими глазами. Понять, с чем имею дело.
Я поблагодарил бабу Нюру и пошел прочь. Она смотрела мне вслед долгим, печальным взглядом.
Вечером я стоял на нашем берегу, на поваленном дубе. Река была спокойной, почти неподвижной, черной, как стекло. На том берегу, на фоне темнеющего неба, вырисовывался костлявый силуэт заброшенной мельницы с ее мертвым, неподвижным колесом. Она выглядела как гнилой зуб в пасти леса.
Она была гнездом. И я знал, что должен сунуть голову в эту пасть.
Решение пришло само собой, твердое и холодное, как речной голыш. Но между решением и действием пролегла длинная, липкая, как паутина, неделя. Неделя паранойи.
Я избегал лже-Димку как мог. Придумывал неотложные дела по дому, ссылался на головную боль, уходил на дальний конец села, лишь бы не пересекаться с ним. Но он, казалось, и не искал встречи. Он просто был. Я видел его издалека: вот он помогает своему отцу чинить забор, вот сидит на лавочке у магазина с другими ребятами, вот бросает мяч собаке. Он делал все то же, что делал бы настоящий Димка, но делал это с пугающей, механической точностью. Он был идеальной копией, вписанной в повседневность Омутово.
И это было самое страшное. Никто, кроме меня, ничего не замечал. Его родители, казалось, были даже рады переменам. Их сын стал более спокойным, более покладистым. Перестал пропадать ночами и ввязываться в драки. Он стал идеальным сыном. Пустым.
А он наблюдал. Я чувствовал его взгляд на себе постоянно. Когда я шел по улице, я ощущал его на своем затылке. Когда сидел дома у окна, мне казалось, что я вижу его фигуру, стоящую вдалеке, у кромки леса. Он не приближался. Он изучал. И я понимал, что баба Нюра была права: он учился по мне. Он калибровал свою роль, сверяясь со мной, как с эталоном. Он смотрел на мою реакцию, на мои жесты, на то, как я разговариваю с другими, и впитывал это, чтобы стать еще более совершенной копией. Я был для него учебным пособием. И это знание заставляло меня съеживаться изнутри.
Каждую ночь я плохо спал. Мне снилась река. Черная, маслянистая вода, в которой плавали бледные, безликие манекены. И среди них я видел Димку. Он тянул ко мне руки, его рот беззвучно открывался в крике, но вода уносила его все дальше, в темноту под старое мельничное колесо. Я просыпался в холодном поту, и сердце мое колотилось так, словно хотело пробить грудную клетку.
Я понял, что больше так продолжаться не может. Я либо сойду с ума от страха и подозрений, либо должен что-то сделать. И единственным местом, где могли быть ответы, оставалась мельница.
Я выбрал для своей вылазки день, когда все село готовилось к празднику Ивана Купалы. Не тому, туристическому, с хороводами и прыжками через костер, а к своему, тихому. В этот день женщины пекли обрядовые пироги, мужчины чинили лодки, а к вечеру все собирались на большом лугу у церкви. Все, кроме стариков и детей, были заняты. Это был мой шанс.
Чтобы попасть на тот берег, нужно было либо делать огромный крюк в несколько километров до старого моста, либо переплыть реку. Я выбрал второе. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, я взял из сарая старую отцовскую надувную лодку, которую мы не использовали уже много лет, закинул в рюкзак фонарик, моток веревки и свой складной нож — тот, что был копией Димкиного. Просто на всякий случай.
Я спустил лодку на воду в самом укромном месте, в зарослях камыша, далеко от нашего с Димкой дуба. Вода была прохладной и пахла тиной. Течение здесь было слабым, и я без труда погреб к противоположному берегу. С каждым взмахом весел мое село, такое знакомое и родное, уменьшалось, а черный, зловещий силуэт мельницы, наоборот, вырастал, надвигаясь на меня.
Причалив, я вытащил лодку на берег и спрятал ее в густых кустах ивняка. Воздух здесь был другим. Тяжелым, спертым, пахло сыростью и гнилью. Земля под ногами была топкой, чавкающей. Казалось, сам берег не хотел меня пускать.
Мельница вблизи выглядела еще хуже, чем издалека. Это был настоящий скелет. Огромный, почерневший от времени деревянный сруб, местами провалившаяся крыша, пустые глазницы окон. Гигантское мельничное колесо, покрытое зеленым мхом и слизью, застыло в неестественном положении, словно его остановили посреди оборота много десятилетий назад. От здания исходила аура глубокой, застарелой тоски.
Входной двери не было — лишь черный, прямоугольный провал. Я включил фонарик. Луч выхватил из темноты кусок внутреннего помещения, заваленного трухлявыми досками, обломками каких-то механизмов и толстым слоем спрессованной за годы пыли и древесной гнили. Я шагнул внутрь.
Внутри мельницы царил мрак и холод. Даже летний теплый воздух сюда не проникал. Пахло плесенью и чем-то еще, неуловимо-неприятным, сладковатым, как запах увядших лилий. Фонарик выхватывал из темноты детали: массивные жернова, покрытые паутиной, проржавевшие цепи, свисающие с потолочных балок, как удавленники. И повсюду — следы запустения и разрухи.
Я прошел вглубь, стараясь ступать как можно тише. Моей целью был подвал или нижний ярус — то место, где механизм колеса соединялся с водой. По словам бабы Нюры, там была вся сила.
Лестница вниз нашлась в дальнем углу. Это были просто грубые каменные ступени, скользкие от вечной сырости. Спускаясь, я чувствовал, как температура падает, а запах гнили усиливается.
Нижний ярус был небольшим, сводчатым помещением, наполовину затопленным водой. Здесь стоял гул. Низкий, вибрирующий, он шел, казалось, от самих стен. В центре помещения из воды торчал массивный дубовый вал, на котором когда-то крепилось колесо. Вода вокруг него была абсолютно черной и неподвижной, несмотря на то, что в дальнюю стену бил небольшой ручей, просачивающийся сквозь кладку. Это был тот самый омут. Сердце реки.
Я направил луч фонаря на воду. Она не отражала свет. Она его поглощала. Это было похоже на дыру в пространстве. Я подошел ближе, к самому краю каменного настила. От воды веяло ледяным холодом.
И тут я увидел их.
На дне, под толщей черной воды, что-то было. Сначала я подумал, что это просто коряги или мусор. Но потом я присмотрелся, и кровь застыла у меня в жилах. Это были не коряги. Это были тела.
Десятки человеческих тел, лежащих на дне в разных позах. Мужчины, женщины, даже дети. Они были бледными, почти белыми, и казались совершенно нетронутыми тлением. Они не разлагались. Они консервировались в этой воде, как экспонаты в банке с формалином. Их глаза были открыты и смотрели вверх, в темноту. Пустые, стеклянные глаза.
Я увидел среди них мужчину в одежде, похожей на ту, что носили в начале прошлого века. Наверное, Анисим. Я увидел молодую девушку в летнем платье. Я увидел…
Я отшатнулся, едва не поскользнувшись на мокрых камнях. Там, на самом дне, лежал Димка. Мой настоящий друг Димка. Он лежал на спине, раскинув руки, и его синие, но уже пустые глаза смотрели прямо на меня сквозь черную воду. Он не тянул ко мне руки, как в моих снах. Он был спокоен. Он был частью этой жуткой подводной коллекции.
Меня затошнило. Я отвернулся, хватая ртом воздух. Гул в помещении усилился, и к нему добавился новый звук. Тихий плеск.
Я резко обернулся, направив фонарь на воду. Поверхность черного омута пошла рябью. Из самой его середины, прямо у дубового вала, медленно поднималось что-то.
Это не было похоже на человека. Это было существо из отражений, из ряби на воде, из лунного света и речного ила. У него была гуманоидная форма, но оно постоянно менялось, перетекало, словно было соткано из жидкого зеркала. У него не было лица, лишь гладкая, отражающая поверхность, на которой на мгновение проступили мои собственные испуганные черты.
Оно подняло руку — длинный, переливающийся отросток — и указало на меня.
И я услышал голос в своей голове. Он не звучал. Он ощущался. Как холод, как прикосновение мокрого шелка к коже.
«Еще один… пришел посмотреть…»
Я попятился, нащупывая за спиной каменную стену. Фонарик дрожал в моей руке.
«Ты ищешь друга? Он здесь. Ему хорошо. Он спокоен. Он отдал мне свои желания. Свою боль. Свое будущее. Теперь он — часть вечного покоя. Часть меня».
Существо медленно двинулось ко мне, скользя по поверхности воды.
«Ты тоже хочешь покоя, мальчик? Я вижу твой страх. Твою потерю. Твою решимость. Это сильное желание. Очень сильное. Подойди. Посмотри в меня. Я покажу тебе то, что ты хочешь увидеть. Я покажу тебе, как ты спасаешь своего друга. Как вы вместе уходите отсюда. Как все снова становится хорошо. Просто посмотри…»
Его безликая голова наклонилась, и на ее поверхности я увидел не свое отражение, а картинку. Яркую, четкую, как кино. Я и Димка, настоящий Димка, смеясь, бежим прочь из этой проклятой мельницы. Мы выбегаем на солнечный свет. Мы живы и снова вместе.
Картинка была такой реальной, такой желанной, что я на миг забыл, где нахожусь. Я почувствовал, как какая-то сила тянет меня к воде, манит заглянуть поглубже, раствориться в этой прекрасной лжи.
Но в этот момент мой взгляд упал на дно, на неподвижное тело моего друга. И ярость, холодная и острая, как осколок стекла, пронзила меня.
— Врешь, — прохрипел я.
Я выхватил из рюкзака нож. Существо остановилось.
«Глупое дитя. Ты не можешь навредить отражению. Ты не можешь навредить воде».
— Может, и не могу, — сказал я, пятясь к лестнице. — Но я и не собираюсь.
Я знал, что не смогу бороться с ним. Не здесь. Это было его логово, его мир. Моей задачей было выжить и убраться отсюда.
Я развернулся и бросился вверх по скользким ступеням, не оглядываясь. За спиной я слышал громкий, шипящий плеск и голос в голове, полный ледяного, нечеловеческого гнева.
«Ты не уйдешь. Ты уже заглянул. Я видел твое желание. Я приду за ним».
Я выскочил на первый этаж, пробежал через заваленное хламом помещение и вывалился наружу, в теплый вечерний воздух. Я не останавливался. Я бежал сквозь заросли, не разбирая дороги, к тому месту, где спрятал лодку. Я спустил ее на воду, запрыгнул внутрь и начал грести так, как никогда в жизни, не обращая внимания на боль в мышцах.
Когда я был на середине реки, я обернулся. В черном проеме двери мельницы стояла темная фигура. Она была похожа на человека. На высокого, худого человека. На мгновение мне показалось, что это Димка. Но потом фигура подняла руку, и я понял, что это было то существо. Оно просто стояло и смотрело мне вслед.
Я добрался до своего берега, вытащил лодку и, не сдувая, поволок ее домой. Я был мокрый, грязный, смертельно уставший, но я был жив. И я знал, с чем имею дело.
Но вместе с этим знанием пришло и другое, более страшное. Я заглянул в омут. Существо видело мое самое сильное желание — спасти друга. И оно сказало, что придет за ним.
Я заперся в доме, но я знал, что замки его не остановят. Оно придет не через дверь. Оно придет через отражения.
Я подошел к большому зеркалу в прихожей. Мое отражение смотрело на меня. Усталое, испуганное лицо. Я вглядывался в свои собственные глаза, ища в них предательскую пустоту. Пока что они были моими.
Но надолго ли?
Первое, что я сделал, вернувшись домой, — сорвал со стены тяжелое овальное зеркало в прихожей, которое досталось нам еще от прабабушки. Оно с оглушительным грохотом упало на пол, но, к моему ужасу, не разбилось. Я отволок его в чулан и завалил старыми половиками. Затем я прошел по всему дому и занавесил все, что могло дать четкое отражение: окна, экран телевизора, даже стеклянные дверцы серванта. Мой дом, моя единственная крепость, превратился в сумрачную пещеру, где я мог чувствовать себя в относительной безопасности.
Относительной.
Потому что я очень скоро понял, что отражения повсюду.
Началось с малого. Я мыл руки, и на мгновение, всего на одно немыслимое мгновение, мне показалось, что мое отражение в тонкой пленке воды, наполнившей раковину, не повторило моего движения. Я отдернул руки, вода стекла, и наваждение прошло. Но липкий, холодный осадок остался.
Вечером я проходил мимо выключенного телевизора. И на его черном, глянцевом экране я увидел отражение гостиной. Все было на месте: диван, стол, книжный шкаф… только стул, на котором я сидел полчаса назад, стоял не там. Он был придвинут к столу, хотя я точно помнил, что оставил его у окна. Я резко обернулся. Стул стоял у окна. Я снова посмотрел на экран — и там он стоял у окна. Игра воображения. Нервы. Я повторял это себе снова и снова, но сердце стучало так, словно хотело вырваться на свободу.
Существо не штурмовало мою крепость. Оно вело осаду. Оно не ломилось в двери, а просачивалось сквозь замочные скважины моего рассудка. Оно расшатывало мой мир изнутри, заставляя сомневаться в собственных глазах, в собственной памяти.
Самый страшный удар был нанесен на следующую ночь. Я не мог спать и бесцельно листал что-то в телефоне. Потом погасил экран и уже собирался положить его на тумбочку, как вдруг увидел свое лицо в темном стекле. И мое отражение мне улыбнулось.
Это не было похоже на те пустые улыбки лже-Димки. Это была хищная, знающая, торжествующая ухмылка. А глаза… на эту долю секунды они перестали быть моими. Они стали стеклянными, пустыми, синими. Это были глаза Димки.
Я вскрикнул и отшвырнул телефон, словно тот был раскаленным. Он ударился о стену и со звоном упал на пол. Я забился в угол кровати, обхватив голову руками. Оно здесь. Оно не снаружи, не в лесу, не в реке. Оно уже во мне. Оно смотрит на мир моими глазами из зазеркалья. Угроза «я приду за ним» не была угрозой будущего времени. Оно уже пришло. Оно ждало.
Я понял, что не могу так жить. Я не могу ждать, пока мое отражение окончательно возьмет верх, пока однажды утром я проснусь в своем теле, но уже не буду собой. Я должен был что-то делать.
И снова, как и в прошлый раз, единственным моим спасением, единственным источником знания была баба Нюра.
Я прибежал к ее дому на рассвете, растрепанный, не спавший, с безумными глазами. Она уже ждала меня на крыльце, держа в руках кружку с дымящимся отваром.
— Плохо тебе, Лёшенька, — сказала она вместо приветствия, и в ее голосе была не жалость, а сухая, деловая констатация. — Началось.
— Баб Нюр, оно здесь, — прохрипел я, садясь на ступеньку у ее ног. — Оно в моих отражениях. Оно улыбнулось мне его глазами.
Я рассказал ей все. Про мельницу, про тела на дне, про безликое существо и его обещание. Про то, что творится в моем доме.
Она молча слушала, изредка кивая. Когда я закончил, она долго смотрела на свои морщинистые, узловатые руки.
— Ты видел его сердце. Омут под мельницей, — тихо сказала она. — И ты видел его сокровища — души, что он собрал. Ты заглянул слишком глубоко, потому и прицепился он к тебе так сильно. Он увидел в тебе сильное, чистое желание. Для него это — лучший деликатес.
— Но что мне делать? — взмолился я. — Как с этим бороться? Как убить отражение?
— А как убить отражение, Лёшенька? — она посмотрела на меня своими ясными, выцветшими глазами. — Его нужно разбить. Исказить до неузнаваемости.
Она встала и зашла в темные сени своего дома. Вернулась через минуту, держа в руке небольшой предмет, завернутый в черную тряпицу. Она протянула его мне.
— Вот. Это все, что осталось от зеркала моей прабабки. Говорят, она тоже однажды заглянула в реку.
Я осторожно развернул тряпицу. Внутри лежал треугольный, остроконечный осколок старого зеркала. Он был темным от времени, и амальгама на нем местами сошла, покрывшись паутиной трещин.
— Существо это, речное, — продолжила баба Нюра, — оно — суть идеального отражения. Оно может копировать только то, что цело, что ясно. Гладкую воду, чистое стекло, спокойную душу. А все ломаное, треснувшее, искаженное, хаотичное — для него яд. Оно не может это отразить, не может понять. Разбитое зеркало не создает одну копию. Оно создает сотню искаженных, неправильных лиц. Это сводит его с ума. Это рвет его на части.
Я смотрел на осколок в своей руке. Он казался теплым.
— Анисим-мельник, — продолжала она, — он ведь не только людей реке скармливал. Он приносил ей дары. Идеально гладкие листы обсидиана. Огромные, отполированные до блеска серебряные блюда. Он создавал для нее идеальные зеркала, чтобы укрепить ее силу. Чтобы победить ее, нужно сделать обратное.
— Я должен разбить все зеркала в доме?
— Это его замедлит. Но не остановит. Твое отражение теперь — его якорь в этом мире. Он держится за тебя. Просто разбив зеркало в ванной, ты его не прогонишь. Ты должен разбить его связь с тобой. И сделать это нужно у самого источника. У его сердца. На мельнице.
Я похолодел. Снова идти туда, в это проклятое место, казалось немыслимым.
— Но как? Оно же убьет меня там!
— Убьет, если пойдешь со страхом. Или с желанием. Ты должен пойти с хитростью. Ты сказал, оно видело твое самое сильное желание — спасти друга. Это твой крючок. Ты должен использовать его как приманку.
В моей голове, туманной от страха и бессонницы, начал медленно вырисовываться чудовищный, самоубийственный план.
— Я должен… позвать его туда?
— Ты должен позвать туда его куклу, — поправила баба Нюра. — Лже-Димку. Существо едино, но его внимание рассеяно по всем отражениям. Когда его марионетка рядом с омутом, большая часть его сознания находится там. Ты должен заманить пустышку на мельницу. А потом, когда он будет там, ты должен будешь встретиться со своим собственным отражением. И разбить его.
— Как? — прошептал я.
— Это ты должен решить сам, Лёшенька. У каждого свой бой и свое оружие. Но помни: хаос, искажение, обман. Оно не может скопировать то, чего нет.
Я ушел от бабы Нюры с осколком зеркала в кармане и ледяной решимостью в сердце. План был безумен. Он был похож на попытку выманить волка из логова, помахав перед его носом собственной рукой. Но другого выхода у меня не было.
Весь день я готовился. Я нашел в сарае самый большой и тяжелый молоток. Я взял несколько старых зеркал, которые мы собирались выбросить, и аккуратно запаковал их в рюкзак. Я знал, что мне понадобится много осколков.
А вечером, когда лиловые сумерки снова окутали Омутово, я вышел из дома. Страх никуда не делся. Он сидел внутри меня холодным, сжавшимся комком. Но теперь у него была цель. Я больше не был жертвой в осаде. Я стал охотником, который сам идет в логово зверя, чтобы поджечь его.
Я направился прямо к дому Димки.
Он сидел на крыльце, на том же самом месте, и вырезал очередную безжизненную фигурку. Он поднял на меня свои стеклянные глаза, и я заставил себя не отвести взгляд. Я изобразил на своем лице всю ту боль и отчаяние, которые разрывали меня на части. Я позволил им выплеснуться наружу. Я стал приманкой.
— Дим, — сказал я, и мой голос дрогнул — на этот раз искренне. — Я больше не могу.
Существо перестало резать дерево. Оно внимательно смотрело на меня, его лицо было пустым, но я чувствовал, как его нечеловеческий разум анализирует меня, сканирует мое горе.
— Ты был прав, — продолжил я, давясь словами. — Я хочу его вернуть. Я должен. Пойдем к реке. К мельнице.
Я сделал паузу, давая ему время обработать информацию.
— Баба Нюра сказала… она сказала, что есть способ. Если очень сильно захотеть… если посмотреть в воду в правильном месте… можно его вытащить.
В его стеклянных глазах на мгновение мелькнул тот самый хищный интерес, что я видел у тайника. Я попал. Я использовал его природу против него самого. Оно питалось желаниями, и я только что предложил ему самое сильное, самое чистое желание, какое только можно вообразить.
— Вытащить? — медленно повторило оно, и в его голосе впервые послышалось нечто похожее на эмоцию. Жадность.
— Да, — кивнул я. — Пойдем. Ты поможешь мне. Ты ведь мой лучший друг.
Я развернулся и пошел в сторону реки, не оглядываясь. Я слышал, как за спиной скрипнули ступеньки. Оно встало и пошло за мной.
Крючок был проглочен. Теперь оставалось только дотащить зверя до места казни. До его собственного алтаря.
Мы шли к реке в густеющих сумерках. Я впереди, он — в паре шагов за спиной. Я не оглядывался, но чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи. Это было не похоже на наши прежние прогулки. Не было ни смеха, ни дружеских пинков, ни болтовни. Была только тяжелая, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков и хрустом веток под нашими ногами. Я был приманкой, а за мной шла тень, послушная и голодная.
Когда мы спустили на воду старую надувную лодку, он не задал ни одного вопроса. Он просто сел на нос, глядя на меня своими пустыми, стеклянными глазами, и ждал. Я греб, и с каждым взмахом весел напряжение нарастало. Луна, еще не полная, но уже яркая, пробивалась сквозь облака, и ее холодный свет серебрил воду, превращая ее в беспокойное, ртутное зеркало. В этот раз я старался не смотреть на наши отражения.
Причалив к топкому берегу у мельницы, я почувствовал, как существо за моей спиной стало другим. Оно словно ожило. Если в селе оно было лишь пассивным наблюдателем, актером, то здесь, на своей территории, оно становилось хозяином. Я чувствовал, как от него исходит волна холодной, уверенной силы.
— Сюда, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, и указал на черный провал входа в мельницу.
Он молча кивнул и пошел первым. Он шел по этому гниющему, опасному зданию так, словно родился здесь. Уверенно, без фонаря, не спотыкаясь о доски и обломки. Он знал дорогу.
Я шел за ним, сжимая в кармане холодный, острый осколок зеркала бабы Нюры. В рюкзаке за спиной тяжело перекатывались молоток и завернутые в тряпки зеркала.
Мы спустились в подвал. Тот же низкий, вибрирующий гул. Тот же запах плесени и увядших цветов. Тот же черный, неподвижный омут в центре. Лже-Димка подошел к самому краю и замер, глядя в воду. Он был похож на жреца, вернувшегося к своему алтарю.
— Вот, — прошептал я, играя свою роль до конца. — Здесь. Баба Нюра сказала, что если позвать… если очень сильно захотеть…
И я захотел. Я закрыл глаза и представил себе настоящего Димку. Его смех, его живые, синие глаза, то, как он щурился на солнце. Я вложил в этот мысленный образ всю свою боль, всю свою тоску и отчаянную надежду.
Вода в омуте забурлила.
Гул усилился, и из черной глубины снова начало подниматься то самое существо из жидкого зеркала. Сегодня оно было больше, четче, сильнее. Оно чувствовало присутствие своей марионетки и мою концентрированную эмоцию. Оно поднималось из воды, переливаясь и меняясь, и его безликая голова повернулась ко мне.
«Ты пришел…» — пронеслось в моей голове. — «Ты принес мне свое желание. Хороший мальчик. Умный мальчик. Ты привел и сосуд. Он хорошо послужил».
Лже-Димка стоял неподвижно, как статуя. Он был лишь ретранслятором, точкой присутствия.
«Подойди. Отдай мне свое желание. И я покажу тебе покой. Я покажу тебе твоего друга. Он будет с тобой. Всегда».
На гладкой поверхности его «лица» снова начало формироваться видение: мы с Димкой, смеясь, выбегаем из мельницы. Но теперь я знал, что это ложь.
— Нет, — твердо сказал я. — Я пришел не за этим.
Я сбросил рюкзак на каменный пол. Существо замерло. Голос в голове стал жестче.
«Что ты делаешь?»
Я вытащил первое зеркало и молоток.
— Ты любишь отражения? — спросил я, глядя прямо на безликую тварь. — Ты питаешься ими. Ты живешь в них. Так получи свой дар!
И я со всей силы ударил молотком по зеркалу.
Оно разлетелось с оглушительным звоном, который показался в этом подвале выстрелом из пушки. Сотни осколков брызнули во все стороны. И в этот момент произошло нечто невообразимое.
Существо в омуте закричало. Это был не звук, а ментальный вопль, полный боли и ярости, который едва не сбил меня с ног. Его гладкая, переливающаяся форма пошла рябью, исказилась. Каждый осколок зеркала, упавший на пол, отражал его, но отражал неправильно, ломано, под тысячей разных углов. Оно видело себя расчлененным на сотни дрожащих, искаженных фрагментов.
Лже-Димка дернулся, словно от удара тока. Его стеклянные глаза на миг потеряли фокус.
«Прекрати! Глупец! Ты не понимаешь, что творишь!» — ревел голос в моей голове.
Но я уже не слушал. Я достал второе зеркало. И разбил его. Потом третье. Звон стоял невыносимый. Весь подвал превратился в калейдоскоп безумия. Свет моего фонарика, отражаясь в тысячах осколков, метался по стенам, создавая стробоскопический, рваный эффект. Существо в воде корчилось, его форма теряла стабильность, оно то сжималось в комок, то растекалось по поверхности, как капля ртути.
Лже-Димка упал на колени. Его тело начало дрожать. На его лице, на его руках стали появляться и исчезать тонкие трещины, словно на старом фарфоре. Копия не выдерживала разрушения оригинала.
Я знал, что это мой шанс. Главный удар еще не был нанесен.
Я подошел к самому краю омута, глядя в его черную, бурлящую воду. Я видел там свое отражение. Искаженное, дрожащее, но это был я. И я видел, как за моей спиной в отражении стоит другое «я» — то самое, что улыбнулось мне из телефона. Оно смотрело на меня с ненавистью и страхом.
«Ты не посмеешь…» — прошипел голос.
Я достал из кармана треугольный осколок бабы Нюры. Он был холодным и острым.
— Ты сказало, что не можешь навредить отражению? — прокричал я, перекрывая гул. — А я могу!
И я, глядя прямо в глаза своему отражению в черной воде, со всей силы вонзил острый край осколка в его поверхность.
В тот момент, когда осколок коснулся воды, мир взорвался белым светом и беззвучным криком. Я почувствовал удар, словно меня пронзила тысяча ледяных игл. Боль была не физической. Это была боль разрыва. Я чувствовал, как что-то чужое, холодное, что прицепилось к моей душе, с визгом отрывается, сжигаемое хаосом разбитых зеркал.
Вода в омуте вскипела. Существо из отражений издало последний, затухающий вопль и начало распадаться, превращаясь в миллионы мерцающих точек, которые гасли одна за другой.
Лже-Димка закричал. Настоящим, человеческим голосом, полным боли. Его тело изогнулось. Трещины, покрывшие его, вспыхнули ярким светом, и он рассыпался, превратившись в груду мелких, как песок, стеклянных осколков, которые тут же были поглощены бурлящей водой.
Гул в подвале стих. Вибрация прекратилась.
Я стоял на коленях у края омута, тяжело дыша. Все было кончено. Я посмотрел в воду. Она все еще была темной, но теперь она была просто водой. Она отражала тусклый свет моего фонаря. И в ней, на дне, я все так же видел неподвижные тела. И тело моего друга. Я не спас его. Я не смог его вернуть.
Но я отомстил за него. Я освободил его.
Я встал. Ноги были ватными. Я подобрал свой рюкзак и, не оглядываясь, пошел к выходу. Когда я поднимался по лестнице, мне показалось, что я слышу за спиной тихий вздох. Вздох облегчения. Или мне просто хотелось его слышать.
Я выбрался из мельницы. Ночь была в самом разгаре. Яркая луна висела над рекой. Я переплыл на свой берег. Дом встретил меня тишиной. Но это была другая тишина. Спокойная. Пустая. В ней больше не было чужого, наблюдающего присутствия.
Я подошел к зеркалу в прихожей, которое так и лежало на полу, и перевернул его. Мое отражение смотрело на меня. Усталое, измученное, с царапинами на лице. Но глаза… глаза были моими. В них была боль, была усталость, была скорбь. Но в них больше не было стекла.
Я был один. По-настояшему один. И это было горько, но это была свобода.
Прошло десять лет. Я уехал из Омутово почти сразу после той ночи. Поступил в городе, выучился, стал, как и мечтал когда-то, реставратором старых зданий. Я никогда не рассказывал никому эту историю целиком. Кто бы поверил?
Я вернулся в село впервые за все это время на похороны бабы Нюры. Она прожила долгую жизнь и ушла тихо, во сне.
Омутово почти не изменилось. Все те же домики, та же пыльная дорога, та же ленивая река. Дом Димкиных родителей опустел — они переехали к старшей дочери в город через год после того, как их сын «пропал без вести». Его тело так и не нашли.
После поминок я, сам не зная зачем, пошел к реке. К нашему с Димкой поваленному дубу. Я сел на него и долго смотрел на воду. Она была чистой и прозрачной. Солнечные блики играли на ее поверхности.
Я посмотрел на противоположный берег. Мельница… она рухнула. Видимо, в одну из суровых зим старые балки не выдержали. На ее месте осталась лишь груда почерневших бревен, поросших травой и диким хмелем. Гнездо было уничтожено.
Я не знаю, что стало с тем существом. Может, оно погибло, когда его сила была разрушена. Может, оно ушло в глубокие, подземные воды, зализывать раны. А может, оно все еще там, слабое и беспомощно, ждет, пока кто-нибудь снова принесет ему в дар идеальное зеркало и сильное желание.
Я встал, чтобы уйти. И мой взгляд упал на воду у самого берега. Там, на мелководье, среди обычных речных камней, лежал один. Плоский, черный, идеально гладкий. Тот самый, что мы хранили в нашем тайнике. Тот, что приносил удачу.
Я не знаю, как он там оказался. Может, его вымыло течением из-под корней старой сосны. А может… может, это был знак. Прощальный привет оттуда, из холодной, глубокой воды.
Я улыбнулся. Не той вымученной улыбкой, что была на моем лице годами. А настоящей. Тихой и немного грустной.
Я не стал забирать камень. Я оставил его реке.
Я развернулся и пошел прочь, в сторону своего старого дома. Впервые за десять лет я чувствовал, что мое отражение принадлежит только мне. И в моих глазах больше не было места для стекла. Только для жизни.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистикапр