История — занятие для терпеливых. Особенно если дело касается таких персонажей, как Пакациан. От него остались в наследство не мемуары, не речи, не даже скандалы с любовницами, а лишь несколько монет и пара нелестных строчек у византийских историков с именами, напоминающими апокрифы: Зосим и Зонара.
Они писали кратко и без восторга. Упоминали Пакациана вскользь, как человека, с которым не стоит затевать биографический роман. Всё, что мы о нём знаем, — набор косвенных улик и спекуляций, сродни попытке воссоздать портрет по чьей-то брошенной пуговице.
Монеты сообщили больше, чем люди. Они говорят: его звали Тиберий Клавдий Марин Пакациан. Очень солидно. Даже чересчур. Есть подозрение, что в детстве он был тем самым clarissimus puer — «благородным мальчиком» — из надписи, найденной в Бостре. Там он значится в компании с папашей, Клавдием Соллемнием, чиновником с поэтической карьерой: от игр в честь тысячелетия Рима до легата Аравии.
Всё бы ничего, если бы в одной из надписей не появилось имя женщины — Корнелия Оптата Флавия, мать некоего Пакациана и сестра некой Пакаты. Имя мужа утеряно — типичная история для римской эпиграфики. Может, он был Клавдием Соллемнием, может, кем-то иным. Вопрос, как бы сказали историки, остаётся открытым.
Где родился будущий император (на полтора часа славы), неизвестно. Возможно, в Галлии — по фамилии Соллемний. Уж слишком неохотно говорит о нём история.
Когда солдаты на Дунае в 248 году провозгласили его императором, Пакациан был человеком из армии. Каким именно — трибуном, легатом, центурионом или вообще писарем при обозе — сказать трудно. Немец Блекманн, у которого всё строго, вообще считал его «недостойным правления».
Всё произошло быстро: в апреле 248 года он — никому не известный Пакациан — вдруг стал кем-то. Монетный двор в Виминациуме перестал чеканить деньги с ликом императора Филиппа и начал производить Пакациана. На его монетах — типичный набор римской агитки: Вечный Рим, Верность войск, Публичное счастье. Даже Fortuna Redux, богиня счастливого возвращения, будто бы сулила ему поход на Рим. Или, на худой конец, билет обратно.
По сути, он просто копировал Филиппа. Надеялся, видимо, что если сделать всё, как у него, то и судьба будет похожей. Не вышло.
Что стало поводом для мятежа? Кто знает. Одни подозревают — протест против Севериана, родственника Филиппа, наместника Мёзии. Другие предполагают — Пакациан пришёл ему на смену. А третьи просто разводят руками: как всегда, не хватило денег, дисциплины и харизмы. И ещё — императора рядом.
Армия на Дунае в те времена мечтала об одном: чтобы начальство было ближе. Чтобы жалование выдавали в срок. Чтобы, когда варвары ломятся через границу, не приходилось ждать почты из Рима. Потому-то на Дунае и возникали один за другим такие, как Пакациан, как Деций, как Эмилиан — местные, родные, свои. Пусть даже на один сезон.
Чем всё закончилось? Прозаично. Солдаты, которые вчера кричали Ave Imperator!, сегодня тихо перерезали ему горло. Сработал инстинкт самосохранения: поняли, что с ним далеко не уйдёшь, и решили спасти свои шкуры. А заодно и карьеру.
Филипп, услышав о беспорядках, вспылил, попугал сенат, покрутил ус и послал Деция. Тот приехал, навёл порядок, разогнал ненадёжные легионы. А солдаты, изгнанные из армии, ушли к варварам, которым как раз не хватало таких вот разочарованных.
Послесловие. Сомнительное бессмертие
История любит парадоксы. Вот, скажем, Пакациан. Он прожил, скорее всего, обычную по римским меркам жизнь: родился в провинции, служил где-то на границе, однажды рискнул и — проиграл. Ничего удивительного. Никакого триумфа, ни звёздных часов, ни «Veni, vidi, vici». Один раз крикнул «Imperator sum!» — и всё. А потом его убили свои же. Скучно.
Но вот прошло почти две тысячи лет. Люди, которые хранили верность, которые победили, правили, строили, умерли в постелях от подагры и переедания — давно забыты. А про Пакациана мы всё ещё пишем. Да, скупо. Да, в сносках. Но пишем.
Парадокс в том, что жалкая неудача — особенно если она чеканена на бронзе — оказывается более долговечной, чем победа. Не каждый доживает до истории, но почти каждый может в неё провалиться.
Пакациан не стал императором Рима, но стал персонажем антикварных каталогов. Его лицо, штампованное на грязной дунайской монетке, пережило всех. Судьба, от которой, наверное, он бы сам только вздохнул: «Ну хоть что-то».
Вот такое вот сомнительное бессмертие.