С жизнью Бальбина всё непросто — как и с большинством людей, которые внезапно становятся императорами. Особенно в Риме, особенно в III веке, особенно на пару месяцев.
Начнём с рождения. Его дату никто толком не знает. Историк Зонара — редкий энтузиаст — утверждал, что Бальбин взошёл на трон в возрасте шестидесяти. Отчего, путем нехитрой арифметики, историки вывели 178 год как более-менее подходящий момент появления его на свет. Согласитесь, год неплохой. В это время в Риме царила имперская стабильность, а будущему императору полагалось уже как минимум что-то кушать.
Дальше — больше. Примерно в 191 году некто Сципион Орфит покинул коллегию палатинских салиев — элитного жреческого клуба, куда брали только юных патрициев. В ту же коллегию, как бы невзначай, заносит и Бальбина. И тут — внимание! — он должен быть очень молодым. То есть, чтобы всё совпадало, ему на тот момент — лет 13–15. Отсюда и возникает дата: 195, максимум 198 год — не позже. Хотя у историка М. Гранта на этот счёт своё мнение: 165-й, а то и 170-й. Впрочем, все соглашаются хотя бы в одном: к моменту, когда Бальбину вручили пурпур, он был уже прилично не юноша.
Что касается происхождения, здесь всё еще романтичнее. По словам одного биографа — Юлия Капитолина, — Бальбин очень гордился своим предком неким Бальбом Феофаном. Тот якобы получил римское гражданство от самого Помпея Великого за красивые глаза и авторство исторических сочинений. Но у историков на этот счёт другое мнение: персонаж, скорее всего, компиляция — результат скрещивания двух уважаемых политических брендов — Феофана Митиленского и Луция Бальба из Гадеса. Впрочем, хорошая история — уже половина легитимности.
Другой автор, Евтропий, настаивал на том, что происхождение Бальбина «тьмой покрыто». А ещё имя его путали кто как мог — звали и Клодием, и Цецилием, и даже Альбином, путая с кем ни попадя. Кто-то считает, что он был патрицием, потому что попал к тем самым салиям. Кто-то думает, что его просто занесли в патрициат по случаю добрых связей. Семья, возможно, была из Бетики — из испанской глуши с хорошим вином и сомнительными корнями. Один исследователь даже выстроил дерево: отец — Целий Кальвин, легат в Каппадокии, мать — внучка консула. В общем, у кого какая фантазия.
Что же до карьеры, то тут Бальбин постарался. Наместничал он в провинциях — от Африки до Галлии. Вроде бы был хорошим администратором, по крайней мере, Геродиан говорит — без нареканий. А ещё дважды был консулом. Правда, даты спорные. Один раз — в суффектах, где-то в 210-м (или 203-м, если вам больше нравится), другой — в 213-м, с самим Каракаллой. Хотя и тут вкралась путаница — может, это был вообще его папа. В итоге один историк решил, что второе консульство Децима Целия было в 230-х, и с этим как-то смирились.
Некоторые источники пытаются приписать Бальбину и префектуру Рима, но это, скорее всего, ошибка или юмор.
С личной жизнью — всё по классике. Жена и дети неизвестны. Но дом был — на склоне Эсквилина, с видом, как можно предположить, неплохим. Потомки вроде бы жили там ещё долго, несмотря на забвение главы рода.
Физически — человек был видный, даже высокий. Мягкий характер, робкий, зато любил поэзию и слогом владел. В отличие от Пупиена — своего сурового соправителя. Их союз был примерно как комедия «Полицейская академия»: один добрый, другой серьёзный, но всё кончилось плохо.
Приход к власти. Или: как не надо становиться императором
Императором быть трудно. Особенно если тебя выбирают не солдаты с криком «Август!», а респектабельные старики в сенате, сидя на мраморе и тряся подбородками от ужаса перед реальностью.
Началось всё, как обычно, с убийства. Где-то в конце февраля, а может, в начале марта 235 года, Александр Север и его мать Юлия Маммея закончили свою политическую карьеру в Могонциаке. Солдаты — люди прямолинейные — были недовольны. Кто-то плохо платил, кто-то слишком много думал. Решили упростить. Не уговоры, а мечи. Мать с сыном — в землю. Армия — с новым кумиром. Им стал Максимин Фракиец — человек суровый, с руками как молоты и происхождением, которого хватило бы только на должность мелкого тирана в драме Еврипида.
Сенат встречал это назначение с энтузиазмом среднестатистического префекта на пенсии: тихо, вяло и с глубоким презрением. Максимин был солдатом. Без родословной, без манер, но с очевидной склонностью к битве. На дипломатическом поприще он чувствовал себя как кабан в хрустальной лавке. Однако справедливости ради — врагов он бил красиво. Отчёты с полей сражений он посылал в Рим в виде картинок — своего рода античные комиксы: вот германец бежит, вот германец лежит. Но картинки не кормили сенат, а политика Максимина — наоборот, кормила, но исключительно налогами.
В Африке это не оценили. В 238 году, как говорится, чашу терпения переполнил кто-то из местной золотой молодёжи. Прокуратор, отвечавший за налоги, был неубедительно жив. В Тисдре его прикончили. Потом нашли пожилого и, судя по всему, добродушного проконсула Гордиана — и провозгласили его императором. Гордиан к идее отнёсся без энтузиазма, но согласился. Даже сына подключил — мол, пусть учится, пока живой. Делегацию отправили в Рим. Там радовались: наконец кто-то, кто умеет говорить на латыни, а не только орать при штурме укреплений.
Сенат сразу взял сторону Гордианов, объявил Максимина врагом человечества и, для надёжности, организовал убийство префекта претория. Тут уж пошло весело. Народ шумел, аристократы спорили, кого первым казнить, — но всё закончилось, как всегда, плохо. Наместник Нумидии Капелиан — человек, преданный Максимину и не обременённый сентиментальностью, — разбил армию Гордианов под Карфагеном. Сын погиб в бою, отец — по старой римской традиции — наложил на себя руки.
В это время Максимин уже выдвигался из Сирмия — грозный, обиженный и, как всегда, уверенный, что всё можно решить мечом.
Сенат, оказавшись в ситуации «либо пан, либо погибший от удара кувалдой», решил действовать. Собрались они то ли в храме Юпитера, то ли в храме Конкордии — кто как запомнил — и принялись выбирать новых императоров. Суть процесса напоминала выборы председателя гаражного кооператива, только на кону была Римская империя.
Выбрали комиссию — двадцать человек, серьезных, проверенных. Из них методом древнеримского консенсуса (кто громче говорил и имел меньше врагов) выбрали двух: Бальбина и Пупиена. Первый — мягкий и культурный. Второй — суров и военный. Вместе они представляли некую диалектику власти: поэт и палач, слово и дело, ода и гарпун. Сенат был доволен — получилось красиво, даже с налётом республиканской ностальгии. Оба получили титулы, в том числе и главный — верховного понтифика, впервые разделённый на двоих, как бутылка вина на двух заклятых друзей.
Была ли у комиссии, из которой они вышли, какая-то серьёзная задача — неизвестно. По одной версии, она должна была просто помогать новым императорам справляться с реальностью. По другой — распределять оборону Италии по направлениям. В любом случае, выглядело это всё как отчаянная попытка сената снова почувствовать себя нужным. Они хотели воскресить тот самый Совет, что был при Александре Севере — добрый, справедливый, бесполезный. Максимин его разогнал, а теперь сенат решил: пора вернуть утраченные иллюзии.
Когда именно это всё произошло — вопрос праздный. Кто-то говорит: февраль. Кто-то: апрель. Кто-то: 22 мая. А может, это и неважно. Важнее то, что власть снова оказалась в руках людей, которые ею обладать не хотели. А это в Риме никогда не заканчивалось ничем хорошим.
Правление. Или как двое старались, а третий всё равно победил
Сначала всё шло... странно. Вроде бы сенат выбрал двух императоров: одного с военным опытом (Пупиен), другого — с приличным почерком (Бальбин). Но Рим, как выяснилось, хотел не дисциплины и не поэзии — а продолжения сериала «Гордианы». Народ, увидев новоявленных правителей, решил, что актёрский состав изменился слишком резко, и устроил бунт.
В тот день Бальбин с Пупиеном, радостные и слегка напуганные, шли в храм Юпитера, чтобы вознести благодарственную жертву. Однако на Капитолий они не попали: горожане преградили путь. У Пупиена была слава человека сурового, который «принимал меры» — в основном к тем, кто мешал ему наслаждаться порядком. Люди помнили его префектские замашки — и простить не хотели. Под крики и угрозы толпа потребовала вернуть на сцену наследника Гордианов — подростка по имени Марк Антоний Гордиан, которому было всего тринадцать, но в глазах черни выглядел настоящим спасителем.
Пупиен и Бальбин попытались прорваться сквозь толпу. Не получилось. Помог классический римский трюк: взяли ребёнка, подняли повыше, показали толпе — и та растаяла. Юного Гордиана назначили цезарем, то есть наследником. Сенат только вздохнул и оформил постановление. В этот момент окончательно стало ясно: никакой выборной монархии не получится. Сенат придумал — улица поправила.
В качестве успокоительного власти обожествили умерших Гордианов. Заодно устроили театры, гладиаторов, цирк, хлеб, зрелища и, конечно, конгиарии — раздачи денег. Бальбин остался в Риме с плошками и народом, а Пупиен — благоразумно — поехал на войну с Максимином.
Когда Пупиен уехал, в Риме начались новые волнения. Сначала всё выглядело, как обычное непонимание между людьми в тоге и людьми в доспехах. Несколько ветеранов-преторианцев подошли к зданию сената — узнать, что происходит. Любопытные. Безоружные. Два горячих сенатора — Луций Галликан и Меценат — зарезали их прямо в зале заседаний. Всё по-сенатски: с пафосом и решимостью.
После этого начался хаос. Преторианцы отступили в свой лагерь. Горожане, вдохновлённые речами Галликана, вооружились. Выдали гладиаторов. Началась настоящая осада лагеря преторианцев. Первая атака — провал. Преторианцы сделали вылазку и разогнали толпу. Потом вторая атака. Потом перекрыли водопровод. Потом пошли уличные бои. Говорят, город горел. Бальбин — человек с чувством, но без рычагов — пытался остановить мятеж: выпустил декрет, умолял народ, обещал амнистию. В ответ в него швырнули палкой. Или камнем. Или и тем и другим.
Как ни странно, всё это происходило параллельно с чудом на фронте. Пока Рим заливался кровью, Пупиен в Равенне получил радостную новость: Максимина убили свои же солдаты — у Аквилеи. Без боя. Без крови. Без Пупиена, между прочим. Это была победа, которую он не заработал, но в которой его всё равно поздравляли. По дороге в столицу ему пели, махали лавровыми ветками, приносили оды. В Риме его ждали с почестями. А Бальбин — с ревностью. Ведь официально правили вместе, но неофициально — народ любил одного, а толпа — третьего.
Тем временем империя оставалась большой и злой. Варвары за Дунаем, персы на Востоке. Сирия была брошена. В Мезии появились карпы, на Понте — готы. Персы взяли Карры и Нисибис. Пупиен собирался идти на Восток, Бальбин — к готам. Но до походов не дошло.
Были и финансы. Тут всё просто: денег не хватало. Они начали чеканить антонинианы — монеты, в которых было серебра чуть больше, чем совести в сенатских интригах. По весу — меньше старых, по качеству — так себе. Но зато — раздачи, донативы, праздники. Пупиен даже тем солдатам платил, кто до этого сражался на стороне Максимина. Эдакая имперская программа «Примирение и Наличный расчёт».
По монетам видно: на них два императора, рукопожатие, надписи вроде AMOR MUTUUS AUGG. — «взаимная любовь августов». Когда в Риме появляются монеты с надписью про взаимную любовь, это всегда означает, что скоро кого-то предадут, убьют или понизят до статуса бюста в музее.
Да, власть их признали почти везде. Кроме Африки, Нумидии и кусочка Испании. Но это мелочи. Главное, что кризис 238 года продолжал разворачиваться, как пьеса в несколько актов с плохо прописанным финалом. А двое императоров делали всё, что могли. Примерно как два дирижёра на палубе тонущего корабля, у каждого — своя палочка, а пассажиры поют вразнобой.
Гибель. Или как не поделили власть и жизнь
Итак, всё шло к финалу — причём по всем канонам римской трагикомедии. Два императора: один — с знатной фамилией, второй — с боевым резюме. Казалось бы, пора строить империю. Но нет — начали выяснять, кто важнее.
Бальбин считал, что он — из патрициев, дважды консул, поэт, и вообще — приличный человек. Пупиен возражал: мол, не в этом дело. Главное — префектом Рима был. А ещё победил Максимина (пусть и формально). Они спорили, молчали, снова спорили. Всё это, разумеется, происходило в окружении охраны с оружием и в условиях экономического кризиса.
Преторианцы — вечно недовольные и вечно вооружённые — всё это внимательно слушали. Это были те же ребята, что ещё недавно сопровождали Максимина. Им и Пупиен, и Бальбин были одинаково чужды. А ещё их раздражали сенаторы, которые сыпали насмешками. Офицеры затаили злобу. Солдаты затаили ножи.
И вот настал день. Капитолийские игры, цирк, веселье. Почти весь город сидел в театрах. Немногочисленные охранники — тоже. Германские телохранители Бальбина были где-то рядом, но не рядом настолько, чтобы помочь.
Преторианцы пошли вразнос. Они ворвались во дворец и схватили Пупиена. Тот закричал, что нужен Бальбин, что нужны германцы, что он спасёт всех. Но Бальбин подумал — а вдруг этот префект хочет остаться один? И не стал звать на помощь.
Пока два императора спорили — уже не о происхождении, а о подмоге, — преторианцы вломились к ним. Их схватили, раздели, били, волокли по улицам. Великие августы. Римские императоры. Один когда-то писал стихи. Другой приказы отдавал в бой. Теперь оба — с ободранными коленями, в крови, без пурпура, без власти.
Когда германцы всё же подоспели, было поздно. Императоров уже добили. Их тела лежали на римской мостовой, среди грязи и пыли — и это был финал сенатской мечты о разумной монархии.
На их место поставили Гордиана III. Того самого подростка, что однажды помог разогнать толпу. В тринадцать лет он стал единственным правителем огромной, уставшей от правителей, империи.
Совместное правление Бальбина и Пупиена длилось девяносто девять дней. Не сто. Судьба посчитала — и решила, что этого хватит.
Потом были разговоры — а не заговор ли это? Может, сторонники Гордиана всё подстроили? Но Геродиан, как самый трезвый летописец, сказал: «Нет. Просто солдаты убили тех, кого не любили. А потом выбрали того, кто был. Кто остался». Логика железная. Почти как у палачей.
После смерти Бальбина даже лишили памяти. Damnatio memoriae — формула, которой Рим пользовался чаще, чем здравым смыслом. Как будто, если вычеркнуть имя, исчезнет и позор. Или, наоборот, стыдно станет меньше.
Так закончилась история двух императоров. Одного — слишком мягкого. Другого — слишком сурового. Оба хотели порядка. Оба боялись друг друга больше, чем врага. Оба были не Максимин и не Гордиан. А значит, у них не было ни армии, ни любви.