Сон Эллы не был милосердным. Он был туннелем, выложенным осколками кошмаров. Она падала сквозь Архивы Сумрака, мимо парящих книг, рвущих страницы клыками теней. Зеленые глаза Хранителя пылали в темноте, не с гневом, а с холодным, хищным интересом: «Ты унесла кусочек меня, Ключница. Я приду за своим». Стены Города Теней смыкались, кости мостовой превращались в челюсти, пытаясь перемолоть ее. А сквозь все это – настойчивый, ледяной зов: «Вниз… Тепло… Пища…»
Она проснулась от собственного крика, глухого, сорванного, застрявшего в горле. Холодный пот стекал по спине, смешиваясь с инеем на камне валуна. Сердце колотилось как бешеное, выбивая дробь страха в грудную клетку. Первое ощущение – всепроникающий холод. Второе – чудовищная тяжесть правой руки. Она лежала на ней, и казалось, что к кости приковали гирю из черного льда.
Элла осторожно вытащила руку из-под себя. Даже в тусклом свете серого утра (солнце пряталось за свинцовыми тучами) изменения были пугающими. Кожа от локтя до кончиков пальцев была теперь не просто темной – она была черной как уголь, матовой, лишенной малейшего мерцания. Трещины, затянувшиеся черной коркой после удара ножом, казались глубже, как шрамы на вулканической породе. Знак ⅢⅠ☤ выделялся рельефно, будто вырезанным резцом. Сама рука потеряла часть чувствительности; пальцы сгибались с трудом, как скованные ржавчиной шарниры. Осколок внутри не урчал – он дремал тяжелым, угрюмым сном раннего зверя, но его присутствие ощущалось как постоянное, ледяное давление на сознание, фоновая нота ненасытности. «Сытый… пока…» – подумала Элла с горькой иронией.
Она огляделась. Ниша под валуном и корнями дуба была ее кельей, холодной и спартанской. Рядом лежали артефакты ее пути: ключ Странника на черной ленте, нож Федора с ржаво-лиловыми подтеками, потрепанная записная книжка с обломком карандаша. От Узла Пряхи осталась лишь горстка холодного пепла, развеянная в колодец. Элла взяла книжку, дрожащими пальцами открыла ее на последней записи: «Сопротивление через волю и визуализацию связи с Местом Силы… Голод… сдерживается.» Слова казались сейчас хрупкими, почти наивными.
Гул колодца был ровным, глубоким, успокаивающе монотонным. Она прислушалась к нему, пытаясь снова ощутить связь с корнями, с силой земли. Это удалось не сразу. Страх и остатки кошмара мешали концентрации. Но постепенно, сосредоточившись на биении камня под спиной, на древней мощи дуба над головой, на самом ритмичном гуле из глубины, она почувствовала слабое эхо того, что было ночью – ощущение сети, стальных канатов стабильности, оплетающих колодец. Осколок в ответ лишь глубже погрузился в свою угрюмую дрему, словно отшатнувшись от прикосновения этой чужой силы. Равновесие. Хрупкое, как первый лед, но пока держится.
Внезапно ее насторожил другой звук. Не гул земли. Человеческие голоса. Детский смех. Доносился снизу, из деревни. Элла осторожно, стараясь не шуршать листьями, выползла из ниши и подползла к краю холма, скрываясь за стволом дуба.
Деревня просыпалась. Клубы дыма вились из труб небольших, крепких домов. По единственной улице сновали фигурки – взрослые спешили по делам, дети гурьбой бежали к краю поселения, к подножию ее холма. Их было человек пять-шесть. Они остановились у старой, покосившейся ограды, отделявшей деревню от подножия холма. Один мальчишка, самый старший на вид, тыкал пальцем вверх, прямо в сторону колодца. Другие смотрели, смеясь и что-то оживленно обсуждая.
«Увидели дым? Или меня?» – мелькнула паническая мысль. Элла прижалась к дереву. Но нет, они смотрели не на нее. Они смотрели на сам холм, на дуб, на колодец. И в их жестах не было страха. Было… возбуждение? Любопытство? Как будто они увидели что-то необычное, но знакомое.
Она прислушалась, напрягая слух. Ветер донес обрывки:
«…видел? Точно! Как молния, только тихая!»
«…внутри, у Камня! Голубоватое!»
«…Старая Марфа говорила, Колодец по ночам светится, если…»
«…дурной знак?»
«Знак! Но какой?»
Элла поняла. Ее визуализация ночью, ее попытка связаться с силой места – она не прошла незамеченной. Колодец ответил видимым свечением, или энергетическим всплеском, который заметили чувствительные (или просто наблюдательные) дети. «Дисбаланс…» – вспомнила она запись. Брошенный осколок ее плоти и ее собственная борьба с Осколком нарушили тихий ритм Места Силы, вызвали вспышку.
Взрослые скоро заметят суету детей. Появятся вопросы. Охота начнется не со стороны Города Теней, а со стороны тех, кого она невольно поставила под угрозу.
Она отползла обратно к валуну, в свою нишу, чувствуя себя загнанным зверем. Нужно было решать. Уйти глубже в леса за холмом? Но Осколок ослаб, связь с колодцем – ее единственный щит. Остаться – риск быть обнаруженной и спровоцировать панику или… что хуже… привлечь внимание Осколка к легкой добыче.
Внезапно голоса внизу стихли. Элла снова выглянула. Дети разбегались по домам, будто по сигналу. На улице появилась новая фигура. Старуха. Опираясь на толстую, узловатую палку, она медленно, но уверенно шла к ограде у подножия холма. Ее седые волосы были собраны под платком, лицо изрезано глубокими морщинами, но осанка была прямой, а взгляд – острым, как у горной орлицы. Она остановилась у ограды, подняла голову и… устремила взгляд прямо на дуб, за которым пряталась Элла. Не на колодец. На ее укрытие.
Старуха стояла неподвижно, словно вросла в землю. Она не кричала, не звала. Просто смотрела. Долгим, тяжелым, знающим взглядом. Элла почувствовала, как холодный пот снова выступил на спине. Этот взгляд был страшнее криков. Он видел. Видел больше, чем просто странную женщину на холме.
Старуха подняла руку не к Элле. Она сделала странный жест – коснулась пальцами лба, затем груди, затем указала открытой ладонью в сторону колодца. Жест был ритуальным, древним. Затем она медленно повернулась и так же неторопливо пошла обратно в деревню.
«Старая Марфа…» – вспомнила Элла обрывки детских слов. «Она знает. Знает о Колодце. Знает о Силе. И теперь знает… что я здесь.»
Солнце так и не показалось. День тянулся серой, холодной пеленой. Элла не решалась выйти из ниши. Она дремала урывками, просыпаясь от каждого шороха, от крика вороны, от далекого лая собаки в деревне. Она пыталась поддерживать связь с колодцем, визуализировать корни, но концентрация давалась тяжело. Осколок молчал, но его ледяное присутствие было постоянным напоминанием о бомбе замедленного действия внутри нее.
К вечеру пошел мелкий, колючий снег. Он засыпал холм тонким белым покрывалом, скрывая следы, делая мир тише и… уязвимее. Именно тогда Элла услышала новые шаги. Не детские. Тяжелые, мерные. Несколько человек.
Она притаилась, затаив дыхание. Из-за дуба, по склону холма, поднимались три фигуры. Впереди – Старая Марфа с той же узловатой палкой. За ней двое мужчин – один пожилой, коренастый, с лицом, как дубовая кора, другой помоложе, крепкий, с настороженным взглядом. Они несли что-то – старый глиняный кувшин и небольшой холщовый мешок. Их лица были серьезны, сосредоточены. Они шли не как охотники, а как… паломники. Или жрецы.
Они остановились метрах в десяти от колодца. Старая Марфа снова сделала тот же ритуальный жест: лоб, грудь, открытая ладонь к колодцу. Мужчины поставили кувшин и мешок на снег. Старший открыл мешок – Элла увидела темный, зернистый хлеб и несколько сушеных яблок. Он достал хлеб, разломил его на три части, одну бросил к подножию колодца, вторую – к корням дуба, третью – к валуну, под которым пряталась Элла. Молодой мужчина открыл кувшин – запах старого, терпкого кваса донесся по ветру. Он плеснул жидкость в тех же трех местах.
Жертва. Подношение Месту Силы.
Старая Марфа заговорила. Ее голос, низкий и хриплый, несся по холму, не громкий, но удивительно четкий. Она говорила на старом наречии, но Элла уловила смысл:
«…Принимай, Хранитель Камня и Вод. Принимай хлеб наш, соль нашу, труд наш…»
«…Земля тряслась под ногами ночью. Светил око твое синим огнем. Беспокойство в Водах…»
«…Чужая кровь пала в Твои Глубины? Чужая боль нарушила Покой?»
«…Мы приносим дары. Успокой Воды. Укрепи Камень. Отгони лихо, что пришло…»
Она не смотрела прямо на нишу. Но ее слова были обращены не только к колодцу. Они висели в воздухе, обрамленные падающим снегом, как вопрос и предупреждение одновременно. «Мы знаем. Мы чувствуем. Уходи. Или… успокой то, что принесла.»
Мужчины стояли молча, потупив взгляд. Ритуал был краток. Закончив, Старая Марфа снова сделала свой жест. Они развернулись и так же молча, не оглядываясь, пошли вниз, к деревне, оставив подношения на снегу.
Элла сидела, прижавшись к камню, дрожа не столько от холода, сколько от потрясения. Деревня не была слепой. Она жила в тени Места Силы и знала его язык. Они почувствовали вторжение Осколка, ее отчаянную попытку стабилизировать баланс. И ответили не вилами и факелами, а древним ритуалом умиротворения. Но в этом ритуале звучал и ультиматум: «Успокой или уйди».
Наступили сумерки. Снег усиливался, заволакивая деревню белой пеленой. Холод становился злее. Элла съела кусок хлеба, оставленный у валуна. Он был черствым, кисловатым, но съедобным. Квас оказался крепким, согревающим. Простая человеческая пища после кошмаров Бездны казалась невероятным даром. Осколок внутри не протестовал – физический голод Эллы был ему неинтересен.
Она снова открыла записную книжку. При свете едва брезжившего сквозь снегопад заката она писала:
«День первый у Колодца. Осколок спит. Рука – черный камень, тяжесть, холод. Чувствительность снижена. Знак углублен.
Деревня знает. Чувствует дисбаланс. «Старая Марфа» – хранительница местных знаний? Ритуал подношения. Хлеб, квас. Жертва умиротворения. Признание моего присутствия? Предупреждение? Предложение?
Колодец реагирует на визуализацию. Гул изменяется. Осколок отступает. Но концентрация требует сил. Страх, холод, истощение – враги концентрации.
Вопрос: Что брошенный осколок моей плоти делает в Глубинах? Как долго земля сможет его сдерживать? Чувствует ли его Хранитель Архивов?
Гипотеза: Место Силы не уничтожает Осколок. Оно изолирует, стабилизирует. Как дипломатическая нейтральная территория. Пока соблюдается баланс.
План: Пережить ночь. Укрепить связь. Наблюдать за деревней. Избегать контакта. Искать информацию (как?) о природе Колодца.»
Она закрыла книжку, спрятала ее вместе с карандашом, ключом и ножом под одежду, ближе к телу. Снег засыпал подношения, заволакивал холм, превращая его в белое, безмолвное царство. Элла забралась глубже в нишу, под валун, стараясь укрыться от ветра. Она снова начала визуализировать корни, серебристую сеть под холмом, сходящуюся к колодцу, сжимающуюся вокруг черного пятнышка чуждой энергии. Гул колодца отозвался глубже, ровнее. Осколок заворчал во сне, но не проснулся.
Именно в этот момент, на грани между сном и бодрствованием, она почувствовала его.
Не звук. Не образ. Толчок.
Едва уловимая вибрация в самой ткани реальности. Как далекий взрыв под землей. Идущая не снизу, от земли, а… сверху. Со стороны, где в ее памяти стоял Город Теней. Вибрация прошла сквозь нее, сквозь камень валуна, отозвалась в гуле колодца коротким, тревожным диссонансом.
Осколок в ее руке дернулся. Как собака на привязи, учуявшая шаги хозяина.
Элла открыла глаза в полной темноте. Снег хлопьями падал перед входом в нишу. Сердце бешено колотилось.
Они начали искать. И они знают, где искать.
Хрупкое перемирие у Колодца Памяти только начиналось, а первый выстрел из Бездны уже прозвучал. Ночь обещала быть долгой. Элла сжала ледяную черноту своей правой руки здоровой левой ладонью, вцепившись в нож Федора под одеждой, и снова начала рисовать в уме корни, корни, бесконечные корни, оплетающие колодец, пытаясь заглушить зов далекого, но неумолимого Голода. Равновесие висело на волоске.
Конец Главы 18.
Что будет дальше?