В тот день хоронили мы Раису Петровну. Тихую, незаметную нашу Петровну, которая всю жизнь, казалось, только и делала, что ждала. То мужа с лесоповала, то сына из армии, а потом… потом просто ждала сына из города.
Дом ее маленький, на краю деревни, будто стеснялся к остальным прибиться. В горнице пахло ладаном, сосновой стружкой и той последней, горьковатой пустотой, которую ничем не вытравить. Петровна лежала в гробу строгая и незнакомая. Годы словно стерли с ее лица все морщинки тревог, оставив лишь какое-то отстраненное величие. А люди стояли вокруг, переминались с ноги на ногу и украдкой поглядывали на дорогу.
Все ждали Андрея. Ее единственного сына.
- Не приехал еще? - шепнула мне Мария, соседка ее через забор. Сама суетится, платок на голове поправляет, а глаза злые, осуждающие. - Ирод. Мать последними днями только его имя и шептала, а он…
Я только вздохнула. Что тут скажешь? Сердце материнское - оно ведь не по логике работает. Оно любит и ждет, даже когда ждать, казалось бы, нечего и некого. Андрей лет пятнадцать как в городе осел. Сначала писал, потом звонил, а последние годы и вовсе пропал. Петровна его не винила. «Занят, Семёновна, - говорила она мне, перебирая сухими, как осенние листья, пальцами его фотографию. - Дела у него большие. Он у меня вон какой, видный».
А я смотрела на это фото десятилетней давности - парень с самодовольной ухмылкой, в пиджаке блестящем - и думала: «Эх, Петровна, не в делах тут дело, не в делах…». Но молчала. Разве можно у матери последнюю надежду отнимать? Она этой надеждой жила, дышала. Каждое утро выходила за калитку и смотрела на дорогу, что змейкой вилась из-за леса. Будто он вот-вот появится на своей машине блестящей, выйдет и скажет: «Здравствуй, мама».
Время шло. Солнце осеннее, скупое, уже к обеду клонилось. Старики начали роптать.
- Не по-людски это, - прокряхтел дед Егор, опираясь на палку. - Пора бы и честь по чести. Душа ее мается, ждет.
Председатель наш, мужик деловой, подошел ко мне.
- Семёновна, что делать будем? Ждать больше нельзя. На кладбище люди уже собрались, могила выкопана… остывает земля-то.
А я смотрю на лицо Петровны, на ее тонкие, плотно сжатые губы, и будто слышу ее голос: «Подождите, милые. Он приедет. Он не может не приехать». И такая тоска меня взяла, хоть волком вой. Душа не на месте, сердце в пятки ушло. Вся деревня застыла в этом страшном ожидании, и оно было гуще и тяжелее запаха ладана. Каждый взгляд, брошенный на дорогу, был полон и надежды, и осуждения.
- Значит, без него, - глухо сказал председатель и махнул рукой мужикам.
И в этот момент что-то оборвалось. Словно натянутая до предела струна лопнула. Женщины в голос заголосили, будто только сейчас осознав всю горечь происходящего. Не то что Петровна ушла, а то, что ушла она вот так - в одиночестве, преданная самой большой своей любовью.
Когда гроб выносили из дома, он зацепился за косяк. Старая примета, говорят, не хочет покойник дом покидать. А я подумала: это не она, это дом ее не отпускает. Дом, где каждый гвоздь, каждая половица помнили ее шаги и ее тихое ожидание.
На кладбище было ветрено и сыро. Слова прощальные, комканые, уносило ветром. И все молчали. Даже самые говорливые бабы наши притихли, глядя на пустующее у края могилы место - место сына. Когда первые комья мерзлой земли глухо ударили по крышке гроба, Мария не выдержала, запричитала в голос:
- Да что ж это делается, Господи! Мать родную не проводить! Будь же он проклят!
И никто ее не остановил. Потому что каждый думал так же. В каждом сердце кипела эта горькая обида за Петровну.
Поминки проходили в тишине. Тяжелой, давящей. Сидели за столом, как на суде. Ели кутью, пили кисель, а в мыслях каждый продолжал судить. Судили Андрея, его черствость, его неблагодарность. Вспоминали, как Петровна последнюю копейку ему отсылала, как хвасталась его мнимыми успехами. И от этих воспоминаний становилось еще горше.
И тут у Марии в кармане старенького фартука зазвонил телефон. Она таких аппаратов боялась, внучка ей отдала, «чтобы на связи быть». Мария испуганно достала его, нажала куда-то наугад.
- Але? Да… Она… В Заречье… - лицо ее вытягивалось, становилось белым, как полотно. - Что? Когда?
Она медленно опустила телефон. Рука ее дрожала. Все за столом замерли, ложки застыли на полпути ко рту. Мария обвела всех пустыми, остановившимися глазами и прошептала так тихо, что ее едва было слышно:
- Андрей…
Все подались вперед.
- Что Андрей? Приехал? Где он? - не выдержал председатель.
Мария помотала головой. По щеке ее поползла скупая, грязная слеза.
- Помер он… Андрей-то наш…
В комнате повисла такая тишина, что, казалось, слышно, как пылинки в воздухе оседают.
- Как помер? - хрипло переспросил дед Егор.
- Неделю назад, - шепот Марии резанул по этой тишине, как ножом по стеклу. - В аварию попал… Сразу… Звонили из города, из морга. Искали родных, телефон его смотрели, а там только номер старый, который уж не работает. Вот только сейчас через десятые руки нашли мой… Спрашивают, забирать кто будет…
Она закрыла лицо руками и затряслась в беззвучных рыданиях.
И все молчали.
Я смотрела на эти лица - на осуждающие, на праведные, на скорбящие - и видела, как с них сползает гнев, уступая место растерянности и ужасу. Все то, что мы говорили, что думали, о чем шептались за спиной… все это обратилось в пепел.
Мы хоронили мать, которая до последнего вздоха ждала сына.
А сын уже неделю лежал один, в холодном морге большого города, и его тоже никто не ждал.
И стало страшно. Страшно от того, как легко мы выносим приговор, не зная всей правды. Как судим и клянем, упиваясь своей правотой. А правда, она вот такая - тихая, страшная, приходит без стука и просто смотрит тебе в глаза. И в ее взгляде нет ни укора, ни прощения. Только холодная, бесконечная пустота.
Вот и думай потом, милые мои, что страшнее: сына ждать, который не приедет, или осуждать того, чья беда горше твоей оказалась? А вы как считаете?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку❤️
Ваша Валентина Семёновна.