Мы встретились на Мясницкой. Обычно я приглашаю подруг с сайта знакомств в район Третьяковки. Тот исторический пятак мне и люб, и знаком, и памятен.
Пережидал жару в кофейне. Швы после операции ещё не сняли. Перемещаться в Замоскворечье не хотелось. В боку саднило, в немеющей, обложенной льдом, груди покалывала набухшая сырая тяжесть. Тянул кофе, читал Уэльбека, вспоминал недавний разговор с родителями. Корил себя за беспутный образ жизни. Я всегда хочу быть в глазах отца и мамы солидным и правильным. Но они что-то подозревают.
Девушка, судя по фотографиям, склонна к замкнутости. Несколько кадров сделаны на сверхширокий объектив. Миловидное создание: выдающаяся грудь, длинные ноги, волосы чуть прикрывают лицо, но то, что проклевывалось, прорастало в лимбической системе головного мозга нежным цветком. Я почти благоухал, пересматривая фотографии загадочной шатенки. С такими формами можно попытаться начать сызнова. Я утопал в подобной пряной дымке, преисполненный лаской ко всему окружающему.
Она пришла, хотя и опоздала почти на час. Лучше бы я обиделся за такую задержку и ушел сам. Она приближалась, как вепрь, как печальная медведица, как внезапный кентавр. Меня обманули, предали. Вновь я вспомнил голос близкого родственника, безучастно хлеставший: "Ты неудачник!"
За минуту до того, как наши глаза встретились, моя взаимность попросила помахать, чтобы не рыскать понапрасну среди сотен снующих тел. Девушка надвигалась. Я продолжал махать ей более здоровой и прыткой рукой. Я свалил всю ответственность на руку, застывшую в воздухе. Голова придумывала путь к отступлению.
В ней все работало слаженно, но по отдельности. Ноги не подвели. Грудь без лифчика, готовая выброситься из глубокого выреза, тряско отзывалась на тяжелую поступь. Беспорядочные и очень сухие волосы застыли равнодушным гербарием. Но ко всему этому прилагалась голова. Печальное, с колкими и одновременно очень уставшими глазами лицо, кончики рта свисали. Скисший, безрадостный и скорбящий взгляд. Она не была некрасивой, нет. Она пришла из сказки. Допустим, Средневековой. Я вскользь успел все рассмотреть. В ее глазах я прочитал: "Знаю, что ты был в реанимации, хорошо, что не сдох. Бери меня, веди меня!".
Я предложил свернуть в бар. Немедленно захотелось накатить.
В баре (проверенное питейное место) я пил крепкое, цветное, отзывчивое. В полумраке ее лицо напомнило некоторые полотна Эдварда Мунка. Перси приветливо шевелились в декольте, я бесстыдно пялился в тряпичную расщелину. Свежая кожа, ноль морщин, масса преимуществ, если обоим в крепко туманный час оказаться на опушке карельского соснового леса. Грудь взбухла, раскрепостилась, но я старался не возбуждаться и не засматриваться понапрасну. Оторочка вдоль разреза напоминала мой хирургический шов в бочине. Несмотря на выпитое, я анализировал, сопоставлял. Только мои нитки торчали из кожи грубовато. Они до сих пор причиняют боль при резких движениях. "Ты неудачник!". "Ты неудачник!".
Девушка разговаривала басом. Законный штрих. В глазах смеркалось. Гости заведения приходили и уходили. Античная пирушка. Девушка ущипнула мою руку. Я хотел ответить взаимностью, но не знал, как к этому подступиться. Пальцы окаменели. Собирался позвонить знакомой женщине, чтобы найти срочную замену на чтение Псалтыри по соглашению. Меня приняли в клуб благочестивых граждан, но я все испортил. Я не мог читать положенную кафизму в таком состоянии. Я погружался в Средневековье. В топких местах мне было уютнее.
"Чем я тебе понравилась, зайчик?" - призвала к ответу моя собеседница.
Я хотел ответить словами Робин Гуда. Я их отлично помнил. За годы несколько строк превратились в гладкие камушки. Я без труда прокручивал, вращал их в сознании: "Глаз у меня не тот, и стрела летит уже не так, надо мне в монастырь пойти, чтобы там подлечили". С этими словами герой средневековой баллады обращался к своему соратнику Маленькому Джону. Я несколько исказил первоисточник и сообщил даме: "Схожу за добавкой. Чтобы там подлечили". Моя спутница захохотала.
До барной стойки я, исполненный липкой скорби, петлял в гулкой задумчивости.
"Милый, если хочешь, я могу вызвать скорую", - пробасило на задах. Я медленно, несколько деланно, помотал головой, влекомый новой порцией спиртного.
"Я христианства пью холодный горный воздух…" Это Мандельштам.
"Четырнадцатая кафизма. Как я буду ее одолевать? Доверили почетную миссию, я решил стать богомольцем. Прочитаю Плавта, разве кто-нибудь заметит? Всем абсолютно плевать на меня. Ники, а тебе не наплевать на других?"
Голос бармена: "Повторим?". Ответ я дал уже после того, как отзвенела и успокоилась жидкость в стакане. "Зачем тогда спрашивать, если все равно тебе не интересен ответ?". Я решил поставить гарсону такую поспешность на вид, но свернул не туда: "Понимаешь, после смерти Генриха пришла Жанна д’Арк". Бармен переключился на других гостей. Едва ли он расслышал мои слова.
Я побрел в наше облюбованное логово в углу зала. "Ты знаешь, мне пора" - выдал античный бюст. "Как жаль" - соврал я. "У меня есть молодой человек. Он ждет". Я хотел расстаться на нейтральной ноге, фраза, едва созрев, опрокинулась между нами, сметая все. "Твой парень выпивает?".
Я пробыл в заведении около часа. Я видел, как по Мясницкой улице в сторону Политеха спешили быки. Один гладиатор открыл входную дверь питейной, но в самый последний момент передумал. Наверное, слишком натоплено... А с быками Собянин удачно придумал. Умеет удивлять, талантливо...
Снова пришел на память Осип Эмильевич:
Вот неподвижная земля, и вместе с ней
Я христианства пью холодный горный воздух,
Крутое «Верую» и псалмопевца роздых,
Ключи и рубища апостольских церквей.
В зале играла музыка. Я сидел один за высоким столиком. С Мясницкой периодически доносился неразборчивый гул, сотканный из девичьих голосов, окриков зазывал, проезжающих машин. Неровный вечерний пейзаж.
Конец