Слова Марины прозвучали громко на кухне. Андрей, только что вальяжно развалившийся на стуле, недовольно поднял голову. Глаза скользнули по грязной плите, по тарелкам в раковине, задержались на жене, стоящей с тряпкой у стола.
— Отстань, — буркнул он, отводя взгляд. — Целый день мозги выносят. Пришел домой — тут твой концерт.
— Мой концерт? — Марина бросила тряпку. Та шлепнулась о кафель. — Это реальность, Андрей! Я тоже работала! Потом металась по магазинам, тащила пакеты! Стояла у плиты! А ты? Приперся, скинул ботинки посреди коридора, завалился. Как барин.
— Ну вот, — он раздраженно махнул рукой. — Началось. Вечно недовольна. Небось, дома сидела весь день, чай пила. У меня реально стресс. Отчет горит.
— Сидела?! — Марина шагнула к нему. — Видишь это? — Она ткнула пальцем в раковину. — Твои вчерашние чашки? Сковородку, где я тебе яичницу жарила утром? Пыль на полке? Это само собой рассосется? Я волшебница?
— Ну помой потом! — огрызнулся Андрей. — Орать-то зачем? Устал я, черт возьми. Хочу отдохнуть. В своем доме. Имею право.
— Имеешь право? — Голос Марины стал тихим, опасным. — А я? Я не имею права устать? Не имею права прийти и завалиться? Ты вообще понимаешь? Я не твоя бесплатная служанка! Не домработница по вызову!
— Да кто тебя зовет? — он цинично фыркнул, потягиваясь. — Сама лезешь, все делаешь. Героиня. Потом ноешь. Расслабься. Никто не заставляет убирать прямо сейчас.
Марина замерла. Глаза сузились. Она увидела его взгляд – привычный, снисходительный. Как на неразумное создание, которое само создает себе проблемы. Как на обслуживающий персонал, который вдруг закапризничал.
— Да… — прошипела она. — Сама лезу. Потому что если не я, то это будет стоять здесь вечно. Пока ты не свистнешь: «Жена! Где чистая рубашка?» Пока не ляпнешь: «А что на ужин? Холодильник пустой!» Ты давно уже не видишь меня. Видишь удобную прислугу. Которая обязана.
Андрей зевнул, нарочито громко.
— Ну вот, опять драма. Устроила истерику. Я же сказал — отстань. Не до тебя. Завтра рано вставать.
Он потянулся за пультом от телевизора, лежавшем на подоконнике рядом. Прошел мимо Марины, не глядя. Задел плечом. Не извинился. Просто шагнул в зал, плюхнулся на диван. Щелкнул пультом. Зазвучал футбол.
Марина стояла посреди кухни. Смотрела на его спину. На раскинутые на диване ноги. На крошки от его вчерашнего печенья на ковре, которые она еще не успела пропылесосить. Ощущение было физическим – как будто ее стерли. Как будто ее труд, ее время, ее усталость – просто воздух. Ничего не стоящий труд для его комфорта.
Она медленно прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала его дорожную сумку, ту самую, с которой он ездил в прошлом месяце в командировку. Бросила на кровать. Начала методично складывать его вещи. Рубашки. Носки. Нижнее белье. Джинсы. Без эмоций.
Шум телевизора доносился из зала. Голос комментатора. Возглас Андрея: «Давай! Бей!»
Марина наполнила сумку. Застегнула молнию. Подняла. Тяжелая. Вынесла в коридор. Поставила у входной двери. Вернулась в зал.
Андрей лежал, уставившись в экран. На столике рядом валялись его носки, снятые и брошенные тут же.
— Андрей.
Он не обернулся. Просто лениво поднял руку, как бы отмахиваясь: «Не мешай».
— Андрей! — Голос Марины перерезал шум матча. Твердый. Металлический.
Он нехотя повернул голову. Увидел ее лицо. Замер. Увидел пустой взгляд. Не гнев. Пустоту.
— Что?
— Вон. — Она указала пальцем на коридор. — Твоя сумка у двери. Вали. Прямо сейчас.
Он опешил. Моргнул.
— Ты чего? Шутишь?
— Ни капли. Ты считаешь меня бесплатной служанкой? Думаешь, я обязана стирать твои носки, готовить тебе еду, убирать твой бардак, пока ты валяешься? Потому что ты «устал»? Потому что ты «зарабатываешь»? — Ее голос не дрогнул. — Нет, Андрей. Обязанностей больше нет. Никаких. Ищи себе другую дуру в прислуги. Я увольняюсь. Без выходного пособия.
Он поднялся с дивана, лицо покраснело.
— Ты сдурела? Это мой дом!
— Твой дом? — Марина горько усмехнулась. — Ты в нем только спал, жрал и срал. И требовал чистых носков. Вали. Пока я не вызвала полицию. Или не выбросила твой хлам на лестничную клетку. Выбирай.
Он стоял, разинув рот. Не узнавал ее. Эта тихая, вечно уставшая Марина исчезла. Перед ним стояла чужая. Холодная. Решительная.
— Ты… ты не можешь так! — вырвалось у него.
— Смотри. — Она шагнула к сумке, подняла ее. — Или ты возьмешь ее и уйдешь сам. Сейчас. Или я выкину ее, а потом тебя. Без разговоров.
Он увидел ее глаза. Узкие. Каменные. Ни тени сомнения. Ни страха. Только презрение и бесконечная усталость, перешедшая в точку кипения.
— Ты сумасшедшая! — выдохнул он, но уже потянулся за ботинками, валявшимися у порога. — Ну и живи одна! Надоела со своими истериками!
Он швырнул носки в сумку, натянул ботинки на босую ногу, не завязывая. Схватил сумку. Рывком открыл дверь.
— Прощай! — бросил он ей в лицо, шагнул на площадку. — И не жди, что вернусь!
Марина не ответила. Просто резко, с глухим ударом, захлопнула дверь перед его носом. Повернула ключ. Щелчок замка прозвучал громче любого крика. Она прислонилась спиной к холодной двери. Слушала. Его ругань за дверью. Потом тяжелые шаги, спускающиеся по лестнице. Затихли.
Тишина. Глубокая. Звенящая. Никакого телевизора. Никаких его вздохов. Никаких крошек от печенья на ковре. Только беспорядок на кухне. Ее беспорядок. Она медленно выпрямилась. Вдохнула полной грудью. Воздух был другим. Чистым. Свободным. Она подошла к раковине. Взяла губку. Начала мыть свою чашку. Только свою. Спокойно. Медленно. Впервые за долгие годы делая что-то только для себя.