Представьте: гранитный исполин, наш Петербург, дышит. Он впитывает дождь в мостовую Литейного, выпускает пар из люков Невского, шепчется скрипом фонарей на Васильевском. И вот, сквозь эту живую плоть города, прорезается черный глазок. Щелчок. Не просто фиксация – рождается карманный призрак.
Человек в толпе – существо парадоксальное. Спокойно носит в кармане шпиона, который знает его маршруты лучше жены, а вкусы – лучше мамы. Мирится с тысячами бездушных камер-насекомых на стенах, чей взгляд туп и всевидящ, но стоит лишь живому существу с черной коробочкой направить на него сознательный взгляд, как включается внутренний стоп-кран. Не крик, не драка – элегантное сопротивление стать экспонатом в чужом частном музее. Смешно? Да почти как обижаться на муху, когда на тебя уже сел слон. Но в этом смешном жесте – ключ.
Уличная фотография в Петербурге – это операция по извлечению реальности.
Фотограф здесь – хирург городской ткани, пусть и с амбулаторным оборудованием. Его скальпель-объектив вырезает кусочек непрерывности: старуху, застывшую в раздумье у подворотни как памятник себе молодой; бизнесмена, чей деловой гнев в пробке на Московском вдруг стал похож на танец фламенко; голубя, исполняющего па на карнизе с видом на Исаакиевский – и не менее важного, чем сам собор, в этот миг. Этот вырезанный фрагмент – не просто картинка. Он мгновенно мутирует в зародыш параллельного Петербурга. И начинает жить! В телефоне, в соцсети, в чужой гостиной.
Он больше не часть дождя, запаха булочной или утренней спешки. Он – призрак, усыновленный чужим взглядом и обреченный скитаться по чужим экранам.
И город… город это чувствует. Петербург – мастер иллюзий, великий мистификатор, играющий отражениями в мокром асфальте. Его магия – в ускользании, в постоянном «а может, показалось?». А порой он и вовсе подыгрывает – будто сам подбрасывает фотографам идеальные сцены: вот старик с лицом Достоевского замер у витрины букиниста, а вот пара влюбленных, чей поцелуй под колоннадой Биржи кажется отрепетированным до последнего вздоха.
Когда рассматриваешь снимки особо удачливых фотографов, кажется, будто они таскают за собой невидимую камеру обскура с группой нанятых артистов карманного ТЮЗа – так точно город расставляет декорации и статистов. Каждый снимок – это попытка заарканить эфемерное и посадить его в клетку пикселей.
А когда прохожий инстинктивно делает пируэт спиной к объективу, натягивает капюшон как шапку-невидимку или бросает взгляд, полный немого укора «Ну зачем же вы так?», – он защищает не тайну (ее давно сдали в утиль цифровой эры). Он отстаивает свое священное право быть соавтором момента. Он чувствует, как его сиюминутное «я», вплетенное в сложный узор ветра, разговора по телефону и аромата свежего кофе, вдруг выдергивают из ткани бытия и замораживают. Он рискует стать смайликом в чужом сообщении, пикселем в чужом коллаже, неудачным мемом в ожидании славы.
Абсурдно? Еще бы! Представьте: целый мегаполис, пронизанный слежкой, вдруг стыдливо отворачивается от единственного взгляда, который не собирается его продавать. Фотограф же, этот фланёр-террорист с оптическим оружием, бродит не как охотник, а как стихийный создатель карманных вселенных. Каждый его щелчок – рождение нового призрака, сироты реальности, осколка, отколотого от великого, невнятного, вечно ускользающего целого под названием Петербург. И пока он щелкает, город тихо посмеивается гранитными плитами, шелестит листвой в Летнем саду: «Ну что, демиург карманного формата, и чей же теперь этот призрак? Твой? Или он уже улетел гулять по сети, забыв и тебя, и меня, и того священного голубя на карнизе?» Ведь самый смешной парадокс в том, что даже карманный призрак, однажды выпущенный, живет уже по своим законам, унося с собой кусочек неуловимой петербургской души – вопреки всем попыткам города удержать ее в себе
