Предыдущая часть:
4
В этот зимний "день" (по часам), когда солнце появлялось ненадолго и слабо освещало всё вокруг, Алексей, обалдевший от тоски и скуки, стоял перед окном своей комнаты в квартире-коммуналке и смотрел в светлый, протаянный дыханием, кружок на стекле. Так ничего толком и не разглядев – одни длинные тени везде над глубокими снегами – он вернулся к столу и стал писать дальше. Однако, на этот раз исторический роман не получался, как удавались прежде рассказы, и это выводило его из себя: "Не умею, не умею! Разучился…"
Он скомкал листки и бросил под стол.
"Ведь сегодня - праздник. Все люди чем-то заняты - кто с семьёй сидит, кто на озеро подался, на подлёдный лов окуней. А я - опять просижу, наверное, до позднего вечера, а так ничего и не сделаю. Может, вообще бросить это дело? Ну, какой из меня историк?.."
Алексей посмотрел на часы. Было 19 часов. "Чаю, что ли, согреть?" В столовую идти не хотелось. Вообще ничего не хотелось…
"Ну, почему, почему не получается? Ведь позавчера - шло, получалось? Что же изменилось за двое суток…"
Знал, писать он всё равно не бросит. Потому что жизнь в этой северной глухомани сделается совершенно бессмысленной. Нет же ничего интересного вокруг, никуда даже не хочется. Можно только запить, либо удариться в разврат с этими… бывшими воровками…
В коридоре раздались шаги - резкие, скрипучие на промёрзших от наледи досках. А потом в дверь кто-то постучал. Он отозвался:
- Открыто!..
Вошёл штурман, Сашка Кирюхин. С хода внёс предложение:
- Идём в клуб! - И стоял перед ним начищенный, наглаженный.
- А чего там? - вяло спросил Алексей.
- Как чего - праздник!
- Надоело с чужими жёнами танцевать.
- Почему?
- Всё равно целовать их будут мужья.
- Заведи свою.
- Пшёл ты!..
- Не обязательно с чужими. Придут и свободные.
- Эти… из "Зоны"?
- А чего, они - теперь вольные. Среди них есть и симпатичные…
Препирались долго. Наконец, Кирюхин сказал:
- А дома сидеть - лучше? Будешь и дальше расти над собой?
- Письмо надо домой написать, - соврал Алексей.
- Напишешь после. Пошли, нечего резину тянуть!
И всё-таки он тянул, эту резину. Надеялся, Сашка не выдержит и "полетит" один. Не торопясь, он написал домой письмо. Потом принялся гладить брюки, и опять не торопился. Но Сашка не летел, собака, выдержал и это глумление. Дальше глумиться было нельзя, Алексей понимал, так и дружбу потерять можно. Пришлось Сашку даже задабривать - согласился дёрнуть с ним по сотке спирту. "Для танцевального настроения", как сказал Сашка, доставая из кармана плоскую флягу.
В клубе они сбегали в буфет и добавили. Сашка, блестя глазами-смородинами, искусительно шептал:
- А что нам здесь остаётся, Лёша? Что такое север? Сам знаешь: доска, треска и тоска. Много тоски, Лёша!
Давил на жалость, собака.
Стало жалко себя и впрямь - молодость свою, погубленную. Тоже Сашкино выражение. Ну, да не в том уже было дело, но в чём-то и он был прав. Дёрнули и за это. А тогда стало легко ногам и сердцу. Опять танцевали. Снова сбегали в буфет - рванули красненького, чтобы не опьянеть. А кончали этот марафон уже в "Зоне", у "девушек". Как там очутились, Алексей не помнил. Да уж очутились… И явилась вдруг мысль об оставленной в деревне, за Окой, Машеньке: "Разве же можно было её звать сюда, тут и самому-то негде по-человечески жить… В общагу её, что ли?.." Знал, в гарнизоне не хватало квартир для 18-ти офицерских семей, и некоторые семьи проживали пока совместно, ожидая вот уже почти 2 года, когда закончится строительство большого нового дома. 4-х официанток, работающих в офицерской столовой, разместили в общежитии для холостых офицеров, выделив им отдельную комнату на первом этаже. Разве это условия для нормальной жизни? Да и нет вакантных мест для трудоустройства женщин вообще, всё и везде уже занято. Что он мог написать Машеньке? Только бередить ей душу своими письмами и поддерживать бессмысленную надежду? Лучше уж совсем не писать, так было честнее. Да и брала жизнь своё - Машенька в его памяти тускнела, забывалась. Разве он виноват в этом?.. Ну, была бы хоть не замужем…
- Ой, Лёшенька, какой же вы свеженький! Такой, прямо весь сладкий. Дайте, я вас поцелую! – И лезла к нему, и целовала. А ему, после мысли о Машеньке, было невыносимо, да и имени он "этой" не помнил, хоть убей. Помнил только, что смуглая и, вроде бы, красивая. И лет на 5 старше его. А патефон всё визжал, надрывался в каком-то жалобном танго. Пластинку не меняли, кто-то передвигал лишь иглу, когда начинало шипеть.
На столе, разложенный прямо на газете, издавал кисло-винный запах винегрет. Стояли стаканы с недопитой водкой. Рядом с хлебом и колбасой валялись промокшие пожелтевшие окурки. В комнате было дымно и чадно – в углу топили железную печку сырыми сосновыми дровами, они там угарно тлели. Из-за тонкой фанерной перегородки-стены доносились пьяные песни соседей - там тоже шла такая же оргия: "девушки" вернулись с танцев с "кавалерами".
Очнулся Алексей от смешливого визга - Сашка лапал в запретных местах свою девицу, худую и чёрную, как цыганка. Они пристроились на узкой скрипучей кровати и доходили уже до обнажённой дурноты. Алексею стало неловко, хотел уйти, но его манёвр разгадала напарница и снова повисла на нём. А потом поднялась, сказала, что всем пора спать и выключила свет.
Алексей противился и, не желая оставаться, всё порывался к двери. А женщина прижималась к нему всё тесней, не отпускала его и горячо шептала прямо в ухо:
- Лёшенька, ну, чего вы такой? Скажите, чего вам не так? Щас баиньки ляжем, пьяненький мой, и всё будет, как надо. Я прямо горю вся! Вам что, плохо, да?
Алексей чувствовал только одно, что не может здесь оставаться. Сашка возился на своей девке, та ему что-то выговаривала, матерясь. Алексей не мог этого слышать, не мог в такой атмосфере "малины" находиться, и сказал об этом прямо, когда в 10-й раз услыхал "ну, чего вы такой?"
- Вот глупенький, - тихо рассмеялась напарница, разжала руки, быстро вскочила и пошла в темноте к Сашке с его подругой. Что-то горячо там зашептала, заспорила, а потом сказала с угрозинкой так, что услыхал и Алексей возле двери:
- Ну, Тонька, смотри не пожалей потом, с-сука! В последний раз спрашиваю: перейдёшь или нет?
- А чего сама не хочешь? - отвечала Тонька тоже зло. Но, чувствовалось, вставала, что-то там поправляла на себе, собиралась. Поднялся, кажется, и Сашка. Алексею до того стало противно всё, нехорошо на душе, что он тоже поднялся и шагнул за дверь. В длинном полуосвещённом коридоре барака было свежо, морозно, и Алексей зашагал к выходу.
В лицо ему ударил обжигающий ветер, кидал вихри снега, хлестал - дыхание сразу забило.
Она догнала его возле большого сугроба - простоволосая, в одном, облепившем её тело, платье. Он стоял и молчал. Здесь, в темноте, она показалась ему моложе и женственней. Было в её фигуре теперь что-то жалкое, девичье. Ёжась от холода и ветра, она сказала:
- Пошли! Тонька с Сашей перешли в другую хавиру.
Он спросил:
- Зачем ты разговариваешь по-блатному? Тебе не идёт это.
- Ладно, не буду, - сказала она, стуча зубами. - Пусти к себе, вишь, мороз жмёт, и ветер какой!..
Он распахнул шинель, она быстро спряталась к нему и, дрожа всем телом, прижалась. Он запахнул полы.
- Пошли, што ль? - тихо сказала она. – Холодно же!..
- Зачем вы так… грубо живёте? - спросил он, чувствуя глупость своего вопроса.
- Не знаю. Тебе-то - не всё равно?
- Нет.
- Вот ещё, христосик-то, господи! - Она передёрнула у него под шинелью плечами. – Ну, пойдём же, холодно! На мне же нет ничего… ноги стынут.
Он молчал, не зная, что говорить. И нужно ли говорить? Да и не знал ещё, пойдёт ли с ней…
- Все так живут здесь, чего корить-то? - быстро и тихо заговорила она, вздрагивая от порывов ветра. - Да и - как нам ещё? Бывшая шпана - воровки, наводчицы, растратчицы. Вот уж кончится ссылка, разъедемся, тогда и меняться будем. А тут - не получится. У многих, может, и после срока не получится. Опять в кодло попадут…
- А ты здесь… за что? - спросил он.
- Не бойся, не за грабежи, - усмехнулась она. За растрату. Буфетчицей я была…
- Замужняя?
- Да ты што, в самом-то деле, а? Пойдёшь или нет?! Поп мне нашёлся! Ну, замужняя, так что?..
- Да я - ничего, так… - смутился Алексей.
- Бросил он меня. Свободная я, понял? Как дали срок, так он и бросил. Письмецом известил… Хорошо хоть ребёночка не успели прижить. - Она подняла к нему лицо: - Я почему всё это тебе говорю, - снизила она голос до шёпота, продолжая стучать зубами, - нравишься ты мне! Сильный, непорченый… - Усмехнулась: - Не удивляйся, грязных - завсегда к чистому тянет. Вон, какая улыбка у тебя: прямо ангелочек! - И уже совершенно серьёзно: - Возле хороших если б жила, может, и не было бы этого ничего… А так, в лагере-то когда очутилась, ещё в одно дело влипла. За это и получила свою прибавочку - ссылку эту. 2 года ещё терпеть. Ну, пошли, что ли, замёрзла я совсем!
Но он не пошёл. Резко оттолкнув её, сказал:
- Иди сама. Не пойду я в эту грязь!
- Эх ты, фрайер! Среди нас - ни одной заразной нет! Нас же проверяют! Да и от кого нам здесь заразиться, подумал бы! Мы - такую сами задушили бы!.. – Она загнула такое коленце, что он отвернулся от неё, как от злого вихря, и почти побежал. А она там, сзади, в одной сорочке на морозе и ветре, всё ругалась и проклинала и жизнь, и какого-то Стёпку, чтоб ему не было ни дна, ни покрышки, и всех, кто загубил ей молодость.
В общежитие он пришёл мокрый, в снегу - значит, падал в сугробах. Снег был на ресницах, бровях, теперь таял и тёк у него по лицу струйками, как слёзы. Ему и впрямь стало себя жаль. Он торопливо затопил печь, и как только в ней загудело, испугался: а не делается ли он похожим на Лёву? Ведь тогда… Нет-нет, он пить не должен. Что с того, что север? Нужно писать, делом заниматься…
Сел, и начал писать, чтобы оправдаться перед собой. Но, какое же это писание, если в голове всё путается? Однако не бросал, что-то сочинял, пока не уснул, сидя. Как он потом лёг и очутился на кровати - не помнил. Проснулся от холода. Правда, в печке, за железной заслонкой, ещё чуть светилось что-то – можно было подложить дров, и загудит, запляшет снова. Но ему не хотелось вставать, и он снова уснул, мучаясь стыдом оттого, что опускается, а может быть, и пропадает, и, в конце концов, пропадёт в бытовом плане, если не женится. Последней его мыслью была обида, похожая на стон или на крик: "На ком?! Чтобы жениться, надо любить!.. А где я тут?.."
Во второй раз он опять проснулся от холода - сползло одеяло. Поднёс к глазам руку с часами и долго рассматривал светящийся циферблат. Так и не разобрал, сколько времени. Болела голова, он продолжал лежать в темноте, глядя на чуть высветлившийся квадрат окна. Ветер на раму не налегал, и стёкла не дребезжали. Не было слышно вздохов ветра и на крыше. Тихо стало и непривычно. Целый месяц гудел, хватал за полы шинелей, выл в печных трубах, стонал и жаловался телеграфным проводам, и на тебе, улёгся где-то в сугробах.
"Интересно, как сейчас на Кавказе? Пусть и там было не очень-то весело, но всё-таки жили осмысленно - спорили, думали. А здесь?.."
Всё ещё мучил стыд за вчерашнее, мучил так, что постанывал вслух и стискивал зубы. "Скот, скот!" - повторил он про себя и закурил. Хотелось набить Сашке морду - он всё устроил. И хотя знал, что не набьёт, но уже знал и другое - былой дружбы больше не будет. Да и вообще тут не с кем дружить по-настоящему.
Вспомнил лето, козла, ходившего по гарнизону и прозванного почему-то Кириллом. Кто-то из пьяных офицеров-холостяков научил этого Кирилла гоняться за женщинами, и все развлекались после этого странным зрелищем…
Кирилл стал дежурить возле продуктового магазина. Прятался за стеной, и как только появлялась какая-нибудь женщина, вылетал из своей засады и, догнав, поддавал под зад рогатой башкой. Раздавался истошный визг, а Кирилл отходил от своей жертвы, как ни в чём не бывало.
Женщины стали бояться Кирилла, словно пьяного хулигана. О Кирилле заговорил весь гарнизон. А женское собрание постановило, чтобы козла застрелили охотники. Однако "офицерское общество" воспротивилось: "Как это застрелить чужое животное? За что?! Не позволим такого злодейства!" И ржали при этом от удовольствия, как молодые жеребцы. Так один козёл заменил всем целый театр. На "представления" Кирилла стали приходить толпами. Садились на прихваченные с собою стулья и ждали, когда появится с кошёлкой в руке первая жертва. По воскресеньям возле магазина гремел такой дружный хохот, что Кирилл заражался им, будто великий актёр, вошедший в кураж.
"Скотство!" - вздохнул Русанов. И тут же вспомнил, как развлекались у себя в казарме солдаты…
Во второй эскадрилье служил авиамеханик-чуваш Шамаев. Он плохо выговаривал звонкие согласные. Так, например, вместо звука "бэ" он произносил "пэ", а вместо "гэ" - "кэ". Сержант этот был к тому же человеком очень прямолинейным и искренним, шуток не понимал вообще, воспринимая их только всерьёз. На этом он однажды и поймался. Да на такую весёлую солдатскую забаву, которая сделала его имя сразу легендарным.
"Шутку" свою солдаты сотворили в полковой санитарной части, куда их привели в мае для проведения анализов мочи, кала и крови. Кто-то заметил, что Шамаев принёс свой кал в спичечном коробке с надписью "В.Г.Шамаев". Шутник выбросил из его коробки содержимое и вложил вместо него кусок варёной сосиски. Дежурный врач рассердился: "Что за идиотские шуточки, Шамаев. Вы где находитесь, в армии или в цирке?!" Смущённый сержант сумел объяснить, что не виноват и принесёт "трукое кафно". Но в казарме стал возмущаться: "Латна, латна, пусть я остался пес кафна, но я всё рафно уснаю, какая плятюка это стелала!"
От этой сакраментальной тирады солдаты легли, сражённые хохотом. Фраза об "украденном у Шамаева говне" облетела дивизию, вызывая везде обвальный восторг. Однако Алексея такой "юмор" повергал в уныние, ему казалось, что он в этом "обществе" задохнётся.
Новый полк казался ему похожим на кучку людей, застрявших во время войны на захолустном вокзале. Каждый ждёт своего поезда, о других не думает, полагая, что временно всё. А тут ещё, как на грех, полярная ночь - темно, и не видно, где и что делается. Боясь катастроф, новое начальство трусило открывать настоящие полёты. Холостяки от вынужденного безделья пьянствовали - что толку сидеть в классах и летать теоретически? Не подготовленные лётчики продолжали разбиваться в редких полётах, потому что из-за перерывов в практике их положение лишь усугублялось, а начальство после этого делалось ещё осторожнее, и порочный круг замыкался.
Не хватало жилья для семейных. Не хватало машин, чтобы летать всем. Не было организованности, потому что менялись командиры полков - уже третий принимал дела и не знал, с чего начинать. Запаниковал от свалившейся на него неразберихи: "Конец, ничего уже не поможет!.."
И только один человек, начальник штаба подполковник Коровин, пытался разобраться в этом хаосе. Крутясь в штабной работе, как белка в колесе, он настойчиво призывал на утренних построениях полка:
- Товарищи офицеры! - окал он, выдавая в себе потомственного волжанина. - Что же это получается, панте? - Он не выговаривал слова "понимаете" полностью, говорил по сокращённому циклу - "панте", захлёбываясь от нахлынувших дел и нехватки времени. - Никому и ничего не нужно. Разве я один, без вашей помощи, панте, смогу прекратить этот бардак? Мы же все призваны охранять Родину. А что получается, панте? Гробим людей, и чего-то ждём. Разве можно так равнодушно? Давайте все вместе браться за это дело, панте! Сколько же можно сидеть на "кругах"? Москва не ждёт! Пора летать по маршрутам. А мы?.. Присылают к нам комиссию за комиссией, а полк, панте - всё не может подняться в воздух! От кого это зависит? От меня, что ли?..
Старик был добр, ночей не досыпал, хватаясь за всё сам, но призывал только к совести и личной ответственности каждого. Научить летать он не мог. И вообще, что он мог сделать, если в этот, вновь организованный полк, прислали из разных лётных частей самых бездарных лётчиков, техников, штурманов, солдат. Выполняя пришедшую разнарядку на отправку людей, командиры, разбросанных по Союзу частей, видели в ней своё избавление и… избавлялись от всего вредного для себя: от пьяниц, бузотёров, неподготовленных лётчиков, недисциплинированных солдат. Очищаясь, они не ведали, что точно так же поступают и другие. А новый полк - получит кадры, с которыми невозможно будет выполнить сколько-нибудь серьёзную задачу. Всё это, конечно, преступно, но об этом почему-то, кроме Лосева, никто не подумал. Наверное, потому, что такова везде практика: не избавишься, мучайся сам. Командиры не имели беспощадного права увольнять из армии "мусор". Его можно только выдвигать или переводить в другие части. Вместо чистки, в армии культивировалась вредная, зато красивая фраза, которую придумали, далёкие от дела и ответственности, комиссары Политического Управления Армией: "Плохих подчинённых не бывает, бывают только плохие командиры". Плодя бумаги о воспитании кадров, они привыкли делить с командованием лишь успех, ибо считалось, что успех - заслуга партии. Когда же случались катастрофы, за всё отвечали командиры частей – их недоработка, комиссары тут не при чём. И лозунг "Надо воспитывать, а не увольнять" оборачивался для частей армии каждый раз либо трагедией, либо фарсом, если на высокую должность выдвигался, угодный комиссарам, дурак. Предотвратить это практически было невозможно. Говорят, с этим стал бороться после войны маршал Жуков, но пострадал только сам. Сталин сместил его с высокого поста. Так что же мог сделать какой-то, безвестный миру, подполковник Коровин?..
Лётчики нового, организованного в заполярье, полка, не допекали его высокими вопросами: "Зачем собрали такой полк?" Понимали, не его это вина. Понимали и другое - должен же он что-то говорить! Ничего, что корит, пусть выговорится – не стоит обижать старика. Мудрые были - всё понимали.
Так и жили. Новый командир полка принимал дела у старого, разжалованного в подполковники. Безответственный замполит - проводил душеспасительные беседы, словно они могли помочь летать в облаках, которые здесь не исчезали. А полк разлагался - от безделья, неорганизованности, отсутствия целей.
"В таком полку, - думал Алексей, лёжа с закрытыми глазами, - наверное, и Лосев опустил бы руки. Тоска…"
"Почему лётчики так неинтересно живут? Люди как люди, ведь не хуже других. Что же мешает нам жить по-человечески, что порождает повальное пьянство? Неужели вероятность погибнуть? Опасная профессия… Каждый - занят только собой…"
Сам он спасался здесь от чёрной тоски увлечением, которое нашёл для себя. С тех пор, как пришла из Тбилиси "малой скоростью" библиотека Одинцова, Алексей засел за чтение. Времени было много, а тут на глаза попалась "Теория литературы" Тимофеева. Алексея и до этого тянуло писать: чувствовал - слишком переполнен впечатлениями от жизни. Но писал он раньше что-то похожее на путевые заметки - отрывочные, под настроение. Потом взялся за рассказы. Теперь же ему хотелось писать не о себе, а о жизни, которую видел и над которой много думал. Но вот как к этому приступить, пока не знал. Прочитанный же учебник удивительно легко помог ему поставить всё на свои места, разобраться в писательской кухне. И он, в великой тайне от всех, начал писать по-другому, показывая страшную правду об обманутых поколениях в большом историческом романе. Эта работа настолько увлекала его, что часто не замечал времени. Отдельные места получались у него сильно и впечатляюще. Это была настоящая проза, и ему не верилось, что написал её он сам. Писать - стало потребностью, ежедневной страстью. Приходя домой, немедленно садился за эту изнурительную, но и сладкую работу. Философски задумывался, и тогда по-иному виделись и Лосев, и Одинцов, и та прежняя жизнь в юности, что быстрым ручьём прозвенела с горы, а он не успел её тогда рассмотреть. Теперь, чем дальше он уходил от той дороги и от тех людей, они осмыслялись по-новому. Ему казалось, что хорошими книгами, честными, многое можно изменить, если… Но вот это "если" всё ещё было для него за семью печатями. Он не знал, как могут люди, читатели, понять, что им нужно сделать, чтобы изменить существующее положение? Ведь открыто об этом не напишешь, никто такую книгу не пропустит. А герценского "Колокола", который формировал бы в государстве общественное мнение, нет. Значит, писать надо как-то не в лоб, а по-другому. Но - как?..
Однажды понял: "Надо учиться! Надо обязательно доучиться!".
Мало было знаний, культуры. Читая книги, он замечал разницу в философии, стиле, мастерстве. Чтобы овладеть всем этим по-настоящему, надо не только закончить среднее образование и получить аттестат, но и учиться дальше - глубже узнать историю, литературу. К сожалению, чем больше он читал, тем больше чувствовал, что ничего не знает - невежда.
От таких мыслей опускались руки, не читалось и не шло с писанием - заклинивало. Тогда не хотелось и жить.
Вот и вчера. Не мог написать ни одной хорошей страницы. Рвал написанное, заставлял себя писать снова. Нервничал, опять рвал. И не знал уже и сам, чего хочется. Чего-то не хватало в его жизни: то ли настоящих друзей, которых здесь у него не было, то ли города, студенческой жизни. В душу входила неясная тоска, неизвестно по чём, и грызла, грызла.
А потом пришёл этот Кирюхин…
Алексей почувствовал, снова свалилось на пол одеяло, но прежнего холода не было и это его удивило. Однако тут же догадался: мороз, может быть, и не выдохся, но нет ветра. Вот тепло и не выдувает больше.
Он о чём-то немного подумал ещё - так, несвязно: голова плохо соображала. Покурил ещё раз, лёжа в постели, и нехотя, стал подниматься.
Пол всё-таки настыл, и это придало Алексею резвости. Рывком надел брюки. Сел. Нащупал носки, унты. Ну, вот, можно и умываться…
Под умывальником плескался долго - чистил зубы, полоскал рот. Голове стало легче - посвежела. А вот во рту так и остался тошнотворный привкус, да ещё покурил натощак. Растираясь полотенцем, поставил на плитку чайник, ещё раз посмотрел в окно - день обещал быть хорошим - и стал ждать, поглядывая на красноватую спираль под чайником.
Чай заваривал торопливо, принюхиваясь, заранее предвкушая, как начнёт глотать, обжигаться, и как это будет приятно; как он сразу почувствует себя лучше, и какой ароматный дух пойдёт вокруг. Хорошо было и то, что не нужно идти на работу - не рабочий день и сегодня.
Радуясь тому, что не летать, Алексей налил в кружку чаю, отрезал влажный кружок колбасы с "таблетками" сала внутри - в тумбочке, на счастье, осталось немного - и, обжигаясь, как и предполагал, торопливо принялся глотать горячую пахучую жидкость. Сразу сладкой истомой заныло в груди, блаженным теплом покатилось в желудок, выступили гусиные пупырышки на коже и начали затихать в висках молоточки. Боль, правда, ещё была, но уже не та - терпимая. Прожёвывая сочную колбасу, пил чай и знал: скоро боль пройдёт совсем, утихнет, и жить будет можно. Надо только подождать и не делать резких движений. Врачи говорят, кто редко напивается, тот болеет потом ужасно… А вот алкашам - ничего.
Он опять закурил - привкуса уже не было. Посидел и начал одеваться. Надел свитер, меховую куртку, шапку - можно идти. Взглянул на часы - времени ещё хватало…
На высоком деревянном крыльце он подзадержался - надел меховые перчатки, потянул носом. Ноздри не слипались. Значит, мороз действительно выдохся. Алексей посмотрел вниз. Весь гарнизон лежал у его ног, лепясь по северному склону сопки, словно чеченские сакли. Кто придумал его тут построить, на пути всех ветров? Однако же, вот построили. Дома - бревенчатые, дома - двухэтажные, кирпичные - до самого озера тянутся книзу. Озеро у подножия сопки замёрзло ещё в сентябре, укуталось высокими сугробами. А над крышами домов вьются голубоватые дымки - тут жизнь, тепло от дров. У Алексея в холостяцкой комнатушке - хоть и в общежитии, а дали отдельную, командир звена всё-таки! - тоже тепло.
В голове ещё позванивало, шумело, ну, да теперь это уже ничего, с этим мириться можно. А на свежем воздухе и вовсе должно утихнуть. Эх, не надо было вчера смешивать!.. И вообще не надо бы этого "вчера". Вспоминать, и то противно.
Поскрипывая на промёрзшем крыльце унтами, он позавидовал "женатикам", закурил, пощупал подбородок - тоже скрипело, но, ладно, побреется после - опять надел перчатки и бросил взгляд на аэродром за рукавом озера. Если бы лето и день - было бы видно всё, как на ладони: бетонированные рулёжные дорожки, белые реактивные самолёты в "карманах", взлётно-посадочная полоса. Но зимой, в темноте, всё это едва угадывается там. Ещё дальше, за аэродромом, мутно виднелись на замглившемся горизонте невысокие Хибины. Небо над ними казалось низким - запухло от косматых облаков, стелящихся над тундрой. Всё было серым в этот предрассветный час. Он потоптался ещё немного, выбросил окурок и направился от дома не вниз к столовой, а вверх - к далёкой вершине сопки.
Кончились последние дома гарнизона - пошли большие камни, обледенелые валуны. Идти стало трудно, а до вершины ещё далеко. Там, над вершиной, тоже ползли облака - другие, похожие на куски промокшей ваты. Сама вершина, словно крыша с трубой, курилась от позёмки, похожей на реденький туманчик, поднятый ветром. В серой мгле угадывались очертания двух сосен-великанов, наклонившихся от ветра. Кругом - карликовое всё, однообразное, как народ, а эти – вымахали в гениев! Лет 70 уже стоят, не меньше… Вот, если бы самому вырасти в большого писателя!
Метров за 500 до вершины Алексей остановился передохнуть. Курить не стал - дыхание забьёт, да и холодно на ветру. Постоял, и опять заскрипел по снегу. Его становилось всё меньше возле вершины – ветром сдувает. Появились под ногами тёмные звонкие проплешины. Где-то слева глухо журчал ручей, закованный в ледяной панцирь. Там, ниже по его течению, где начинаются дома, к нему протоптаны тропинки. Каждый день по ним, посверкивая карманными фонариками, ходят с вёдрами в руках женщины. Пробивают во льду тёмные лунки и черпают воду кружками. 27 кружек - ведро. Если затеять стирку - мужу не позавидуешь!.. Нет, не мёд здесь и женатым.
Наконец, и вершина. Выдуло всё - гололёд. И сразу же вышибло из обоих глаз слезу - жмёт мороз на ветру. Скрипели стволами сосны-великаны - чем выше рост, тем злее завистливый ветер. Как у людей… Отвернувшись от ветра и подняв меховой воротник, Алексей передохнул уже по-настоящему, потирая пальцами подбородок - придётся всё-таки побриться. Стоя так, лицом к югу, спиной к гарнизону и ветру, он ждал… Перед ним был крутой обрыв - метров 400 до дна, сопка к югу обрывалась почти отвесно. Но он вниз не смотрел - вдаль. Па`ди кругом, распадки меж сопок вдали, и где-то там, за ними, за тёмной щёточкой кустарникового леса на бескрайних снегах, в дальней, порозовевшей стороне - Россия. Оттуда, из медленно растворяющейся мглы, появится сегодня на 2 минуты узенький ослепительный серпик. Появится, и опять провалится в сугробистый горизонт. Солнце! Рассвет! Вот его-то и пришёл посмотреть он после долгой полярной ночи. Может, вот так же, как он тут, в отчаянии ждёт это новое утро вся Россия и связывает с ним все перемены? Люди живут надеждой. Живёт и он надеждой, потому что без этого нельзя. Даже первым вышел навстречу. Может, преждевременно? Преждевременных в России - тоже не любят: историческая губительная традиция…
Он снова закурил. Справа, в глубоком распадке, виднелись дымы небольшого посёлка - "Промстрой", куда ходят на работу ссыльные женщины из своей "Зоны". С виду живут они там, вроде бы, смирно. Но Алексей уже видел, как они там живут…
Затоптав окурок, он повернулся к северу. С каждой минутой становилось всё светлее, и Хибины стали уже не волнистой грядой, а с зубцами, вершинами, с тёмными рёбрами - скелет, протянувшийся с юга на север, а в конце свернувший на восток. В стороне от этого скелета озеро в виде сапога. Озеро кончается возле "Промстроя" пяткой, а ступнёй - идёт между гарнизоном на сопке и аэродромом. Площадь озера с рукавами и заливами около 900 квадратных километров. Из "пятки" вытекает река Нива, быстрая и порожистая. Впадает она в Белое море. А на конце озера-сапога, там, где за Хибинами начинается "голенище", приютился между сопками Мончей и Сопчей город Мончегорск. Алексей там ещё не был, но сверху видел, когда пролетал над ним. Рядом с городом ещё один военный аэродром с двумя полками бомбардировщиков, входящих в дивизию вместе с полком, в котором служит Алексей. Штаб дивизии – там, возле Мончегорска.
Замёрзло всё, покрыто снегом, и небо устлано не тучами, а словно бы рыхлой золой, которая сыплется сверху до самой земли, цепляется за сопки, тундровые дали. Север - это север. Размыто всё, даже видно плохо. День называется!.. Нет, это ещё и не день, одна только надежда на него.
Закрыв глаза от ветра, Алексей вспоминает день, когда приехал сюда. Поезд ворвался в темень 66-й параллели, как в глубокий бесконечный тоннель черноты, и кондуктор почему-то радостно и торжественно объявил: "Заполярье, товарищи!". Разом стихли голоса и стало похоронно у всех на душе. А он представил себе, что темнота накрыла собою всё - от самого полюса, и кончается где-то лишь под Петрозаводском, выпуская на свет мурманские самолёты и поезда. Там, должно быть, и кончается её граница, которой он будет теперь отрезан от остального, светлого мира. Уже слыхал - 70 суток почти сплошной ночи. Это не тёплый Кавказ! Ночь глубиною в 70 суток и шириною в 2000 километров. Ныряй, и жди. Ну, да русскому человеку не привыкать к ожиданиям.
Вот и он ждал. Работал ли, летал, ходил ли в клуб на танцы - всё равно трепетно ждал. До февраля. Когда начинались близорукие, слеповатые дни - на 10, 20 минут, на полчаса. Они медленно, как правда на земле, наливались за южным горизонтом молочным светом, становились похожими на лампу 10-линейку, зажжённую где-то за сопками дозорными утра, на тлеющий уголёк несмелой зари, потом на печное бунтующее поддувало, спрятанное среди облаков на краю неба, и вот сегодня, впервые, должно показаться Солнце. Это сказал старший штурман полка. Алексей пришёл сюда, на вершину сопки, чтобы увидеть солнце первым и сказать всем, что оно - уже есть; правда всё, и терпеть осталось не долго…
Утро! Сколько у людей с ним связано. Это - жизнь, тепло, надежда.
И думалось здесь - о жизни: куда ещё забросит судьба? Каким будет день? Хочется жить с надеждой, а не с разочарованием. Только бы не устать, не сломаться. Хорошо, если будут штурманы, предсказывающие начало света.
Алексей посмотрел на часы. Пора бы… И точно, над стылым и неясным горизонтом солнышко сверкнуло из дымки золотым ободком, распространяя вокруг себя багровый жар и слепящие лучики-нити. Алексей сощурился, но смотрел, не отворачиваясь. Ему свело вдруг челюсти. А лучи всё дрожали над горизонтом, дрожали. Неуверенно протягиваясь длинными мигающими нитями - полетели в тундру, к засиневшим сугробам, к озеру, дальше. Солнце позолотило облака, заснеженную равнину, и там заблестел соляным блеском порозовевший искристый наст. А ещё через минуту, подрожав лучами на дальних снегах, оно спряталось опять - опустилось за горизонт, мгновенно сократив свои золотые щупальца. Горизонт снова запепелился, начал остывать.
Но утро всё-таки было! Первое настоящее утро заполярья. С каждым разом оно будет теперь длиннее, смелее, пока не загорится в небе сплошным высоким пожаром, ослепляя снегами, вышибая из глаз слёзы радости. В мае зима закуксится, попятится за Хибины, будет мокреть, пока не разольётся ручьями и не стечёт в ближайшие озёра, взламывая голубой лёд. Вот тогда сразу почернеют кустарники и станут заметными на осевшем снегу. Но тепла настоящего, как и настоящей весны, ещё не будет, хотя полёты уже начнутся вовсю - командиры будут торопиться использовать световые дни на полную катушку, чтобы успеть обучить своих лётчиков за весну и лето. Сколько же можно хоронить невинных людей?..
5
В последний день февраля, когда в полку начались первые осторожные полёты, Алексея вызвали в штаб. Командир полка, высокий и молодой подполковник, выслушал его рапорт, отчего-то вздохнул и, дав команду "вольно", просто и деловито сказал:
- Вот что, Русанов, надо пригнать из Москвы 2 новых машины. Мы тут - их бьём, а нам - всё-таки дают. Новые. Так что надо побыстрее - пока дают - и поаккуратнее. Решил послать тебя и капитана Каширина. - Словно оправдываясь, добавил: - Больше некому…
Алексей знал, 3 командира эскадрильи и их заместители брошены командиром на вывозку неподготовленных лётчиков. Ликвидируя прорыв, они бессменно работали на спарках. К сожалению, большинство командиров звеньев летали на реактивных бомбардировщиках только по кругу – недавно переучились с поршневых самолётов. Командиру некого было послать за самолётами, которых и без того не хватало после катастроф. Недоставало, чтобы и заводские машины угробили, что ли, на маршруте? Ясное дело, новый командир полка Горбунов не хотел начинать свою работу с катастроф. Вот почему он снял с инструкторской работы замкомэска Каширина и дал ему в придачу командира звена, имеющего большой опыт полётов на маршрутах.
- Не полк, обоз какой-то! С кем выполнять план по налёту?.. - Румяное лицо подполковника было усталым и хмурилось.
- Я понимаю, - сказал Алексей.
- Вот и хорошо, что понимаешь. Тогда иди в строевой отдел, оформляй все необходимые для перегона машин документы, командировочные предписания и с обоими экипажами - к штурману полка. Проработаете с ним весь маршрут от Москвы до нашего аэродрома во всех подробностях, получите карты, изучите запасные аэродромы, частоты работы всех наземных радиостанций, ну, и всё остальное, что полагается в таких случаях. Потом - получите свои парашюты, прихватите с собой и лётные костюмы. И - сегодня же, с Мурманским, выезжайте. Билеты на поезд - организует вам всем начальник штаба. Вопросы - есть?
- Нет, товарищ командир, всё ясно.
Горбунов молчал, внимательно разглядывая Алексея. Наконец, спросил:
- Сколько тебе лет?
- 26, товарищ подполковник.
- Командиром звена - давно?
- Недавно.
Горбунов опять помолчал, о чём-то думая. Сказал:
- Ладно, ступай. Всё равно - больше некому. Смотри там, на маршруте, повнимательнее!.. - Он вздохнул.
Поезд "Мурманск-Москва" стоял на станции Африканда всего одну минуту. Было темно, немного вьюжило. Чтобы успеть с посадкой - одних только парашютов 6, да столько же унтов, меховых костюмов - ринулись сразу в 3 разных вагона: брали штурмом открывшиеся тамбуры. Сначала вбросили сумки с парашютами, потом полезли сами с небольшими чемоданами и мешком с костюмами и унтами.
- Билеты, билеты где? - спрашивала молоденькая проводница, пытавшаяся загородить собою проход.
- Потом билеты, красавица! - весело орал Сашка Кирюхин, оттесняя её. - Ты что, не видишь, кто садится! Гордые соколы…
- А мне всё равно, соколы или петухи, билеты давайте!
- Есть, есть у нас билеты! - протиснулся и Алексей. - В тамбуре покажу, сейчас некогда!..
Раздался вскрик паровоза, вагоны лязгнули, и поезд тронулся, набирая в снежной завирюхе скорость. Алексей достал билеты и передал их строгой охранительнице порядка:
- Вот и билеты, девушка! А вы мешали нам садиться.
Проводница уткнулась в билеты, посвечивая фонарём.
- Это - не в мой вагон! - подняла она курносое лицо. - У вас - в 7-й!..
- Сейчас перейдём… - Алексей улыбнулся. - Не могли же мы вшестером сесть за одну минуту!
- Возьмите ваши билеты и переходите сейчас же! - продолжала проводница строгим голосом.
Кирюхин, ущипнув девицу за мягкое место и хохоча и балагуря, двинулся со своим парашютом и чемоданом из тамбура в переход:
- Эх, красавица, зря ты отказалась от таких парней! Кто теперь будет целовать тебя всю ночь? Скучно же одной!..
- Иди-иди! - прикрикнула девчонка ему в след. - Очень вы мне нужны! Много вас таких найдётся… желающих!
Алексей забрал у неё билеты и тоже двинулся в переход за Кирюхиным. В лицо ему ударило холодной вьюгой, снег со шпал завихривался, под ногами грохотало и зыбко ходило, было темно и неудобно идти с сумкой и чемоданом.
Минут через 5 они собрались все в 7-м вагоне, отыскали своё купе и стали располагаться. И снова Кирюхин цеплялся к проводнице, теперь уже немолодой, требуя внимания к своей персоне.
- Ты можешь помолчать хоть минуту? - спросил Алексей, когда проводница вышла из купе за постельным бельём.
- А что? Я ничего… - Кирюхин пожал плечами и достал из кармана блеснувшую тёмным стеклом поллитровку.
- Привязываешься ко всем, вот что! – недовольно пробормотал Алексей. Увидев на столе водку, хотел сказать: "А это ещё зачем?!" Но не сказал - постеснялся Каширина: он тут у них старший. Да и до вылета ещё далеко, дней 5 или 7 пройдёт, пока технику примут. В общем, занудствовать не стал, лишь выразительно посмотрел.
- Да ладно тебе, Лёша! Нашёл, на что обижаться!.. - оправдывался Кирюхин, обезоруживающе улыбаясь и доставая из чемодана банку говяжьей тушёнки и хлеб. Предупредительно улыбнулся и Каширину: - Сейчас - поужинаем, братцы, и порядок. Верно я говорю?.. - теперь он смотрел на капитана Гречихина, штурмана группы.
"Хорошо, хоть радисты в другом купе!" – подумал Алексей. И тут же решил про себя, что в дальнейшем он эту "кирюхинскую" вольницу пресечёт. Так ведь и до греха недалеко…
Проводница принесла постели, предложила им чаю и вышла. Они застелили свои полки быстро, и не успел Алексей сходить и помыть руки, как на столе всё было уже готово к ужину - хлеб был нарезан, тушёнка открыта, призывно поблескивали стаканы. Каширин и Гречихин дружно потёрли ладони, а Кирюхин провозгласил:
- Ну, братцы, за счастливую дорогу, что ли, как говорится? - Он поднял свой стакан.
Молча выпили и, похукав, приступили к закуске. За окном выло, царапались вихри снега, стучали колёса, а в купе - сухо, тепло, и настроение от этого у всех поднялось. Пустились в анекдоты, воспоминания. Перебивали друг друга. Выпили ещё раз. Горячий чай, который внесла проводница, приняли с восторгом. Капитан Гречихин достал из портфеля ещё бутылку - мало. Кирюхин сбегал в вагон-ресторан и притащил 4 бутылки пива. Каширин чертил на развёрнутом листе бумаги "пульку". Когда всё было выпито, появились и карты. Командировка!..
Утром, умывшись и опохмелившись, опять засели за карты. Солнышко в окно упёрлось светлым далёким кружком. Морозно там, за холодной стенкой вагона, но солнечно. И помина нет от вчерашней завирюхи.
Алексей вспомнил, что так и не прочёл вчера письмо от Генки Ракитина - получил перед самым отъездом. Достал его и вскрыл. Генка писал:
"… новостей особенных нет, всё по-прежнему. Только Лодочкин драпанул из армии. Мотался сначала по госпиталям, потом "списался" по болезни. Ребята говорят, получил он перед этим письмо от Тура. Тот работает где-то в партийном аппарате, вроде, неплохо устроился, и звал его к себе. Ну, Колька и сообразил, где ему будет лучше. Кто он здесь, в случае чего? Никто. А в "гражданке" - перспектив больше. Поступит учиться в институт, получит диплом, пойдёт в гору, как и его благодетель.
Пошёл в гору и наш Лосев. Забрали его от нас в штаб Воздушной Армии заведовать боевой подготовкой. Должность, говорят, генеральская, он согласился. Командиром полка у нас сейчас, вместо него, подполковник Рогачев, новый. Ты его не знаешь, из академии прислали. Дотепный - ушёл на пенсию. Совсем расхворался из-за своей печени. В полку стало не интересно. Ребят порассовали по разным частям, из старых, мало кто остался. И, в довершение всего, наш полк переводят на другой аэродром - куда-то в Азербайджанскую степь. В общем, весёлого ничего нет. А главное, я до сих пор никак не привыкну здесь без тебя…"
Дальше Генка сообщал мелкие полковые новости, но дочитать их Алексей не успел - сдали карты. Играл он после этого невнимательно, думал о Генке, Кавказе. Вспомнилась почему-то девчонка, которая выросла рядом, а он и не заметил. Потом - Ольга. Тут сердце так и дёрнулось от горячей радости, затопившей всё его существо. Увидел её огромные тёмные глаза рядом – они у неё светились от любви. А какое тело, какие сладкие близости были с нею! И всего этого он лишился, навсегда. Зачем? Непонятно. Не хотел брать её с ребёнком, дурак! А ведь больше - такой женщины у него не будет, она права. А её надпись на стене?.. Краской… Стало так больно, тоскливо, а главное, одиноко, что еле успокоился, переведя мысли на семью Медведева. И пошло оно под стук колёс, поехало…
- 7 первых! - заявил Кирюхин.
- Вист, - кивнул Каширин.
- Пас. - Алексей бросил карты на стол - ход был от Каширина.
Репродуктор приглушённо вливал в купе баюкающую музыку. Колёса выстукивали: "Е-рун-да", "е-рун-да!". И мысли, подчиняясь ожившему прошлому, тащили его назад, в это прошлое, пока не устал. А потом полетели куда-то вперёд, обгоняя паровоз и время. И тихий вопрос возник: "Что нового будет в Москве? Скорее бы…"
В Москве Алексей замешкался с выходом из вагона, и Кирюхин громко позвал: "Русанов! Лёшка!.. Ну, где ты там застрял?.." Его слова услыхал какой-то москвич, провожавший своего знакомого в Ленинград, и спросил Алексея, вглядываясь в лицо:
- Вы, случайно, не родственник Ивана Григорьевича Русанова?
- Я – его сын. А что?..
- Вот так встреча, вот так судьба! – обрадовано воскликнул незнакомец, и тут же представился: - А я – Леонид Алексеевич Порфирьев, воевал вместе с вашим отцом в горах Словакии в 44-м. А теперь, после окончания института, работаю в редакции газеты "Красный флот"! – Он протянул Алексею руку.
Так Алексей познакомился с москвичом Порфирьевым, который станет в будущем, через несколько лет, его лучшим другом и единомышленником на всю оставшуюся Порфирьеву жизнь. Он был старше Алексея всего на 7 лет, но израненным и больным и, как окажется, менее долговечным. А пока…
Алексей торопился, объяснил, что должен ехать на заводской аэродром получать самолёты, попросил Леонида Алексеевича дать ему номера телефонов, домашнего и рабочего, и обещал навестить, как только освободится. На прощанье добавил:
- Конкретнее, где встретиться, договоримся по телефону. Я вам позвоню… У меня тут, под Москвой, хороший мой товарищ служит: лётчик-испытатель, Володя Попенко. Так я – сначала к нему, а от него и позвоню. У него есть свой автомобиль, может, вместе и приедем к вам.
- Договорились, – согласился Порфирьев. – Суждено было, видимо, нам всё-таки встретиться! Вы верите в судьбу?
- Ещё бы! Все лётчики верят…
Вечером, освободившись от дел и устроившись в гостинице, Алексей позвонил "Вовочке" Попенко домой, но никто к телефону не подходил. Тогда Алексей позвонил его товарищу по работе, грузину Пайчадзе, и тот сообщил, что Попенко недавно потерпел аварию в одном из испытательных полётов и находится сейчас в Москве, лежит в институте Склифосовского.
Поблагодарив за информацию, Алексей позвонил Порфирьеву и, рассказав о беде, спросил, где находится институт.
- Приезжай завтра утром ко мне в редакцию, - перешёл Порфирьев на "ты" и, продиктовав адрес редакции и каким транспортом добираться к нему из гостиницы, добавил: - поедем к твоему лётчику вместе. Согласен?
- Хорошо, - ответил Алексей, вешая трубку. И подумал: "А ведь к Маше - отсюда тоже недалеко. Может, съездить?.. – Но тут же засомневался: - А что скажу?.. Да и ей - сначала надо развестись. А куда я её возьму: к себе на бомбардировщик, что ли? Лучше уж не тревожить: живёт же она там как-то?.. А что её ждёт со мной - ещё неизвестно…" И мысль навестить Машеньку погасла, мучила только совесть: "Нехорошо, обещал написать…" "А кто я ей?.. Когда она выходила замуж, ведь тоже не советовалась со мной".
Ох, уж эта человеческая совесть! На любые уговоры, бедная, поддаётся. А всё-таки – ноет в душе, ноет. Даже плачет иногда.
Авария произошла 9 дней назад, к Попенко уже пускали, и Алексей добился, чтобы его пропустили тоже. Шёл по длинному коридору в белом халате и вспоминал себя в госпитале, бинты, медсестру Амалию и "Аномалию", артиллерийского капитана. Действительно, "индейка"!..
Попенко был рад и не рад приходу Русанова. Лежал и думал о жизни. Как-то у него выходило больше, что жизнь - дерьмо. Пока был здоров и хорошо зарабатывал, вроде, был нужен всем. А случилось, сразу и начальство забыло о нём, и любимая женщина переменилась – больше фотоснимками его переломанных костей интересуется. Но он-то - видит: не переломы её занимают, не лекарства, которыми его тут кормят, а результат: будет ли летать? А если инвалидом, то все эти её визиты – только для виду. Потом и ходить перестанет…
Друзья? Что же с того, что они ходят? Здоровы, сочувствуют, всё правильно. А выйдут за ворота, у каждого своя жизнь - ему в ней места уже нет. И получается, что остаётся одна только мать, которой он нужен всегда. К ней и надо теперь ехать, больше некуда. Так, на кой хрен ему нужно было это "испытательство"? Был бы сейчас, как все, но здоров.
Попенко в силу своей интеллектуальной ограниченности не задумывался над тем, что инвалидами становятся и обыкновенные люди, не только лётчики, уж так устроена жизнь – многое зависит и от случая. Да и сам он не торопился жениться на "любимой женщине", пока был здоров. Если бы женился, может, вела бы себя и она по-другому. Но он, не желая признаваться в собственном эгоизме, винил за это других. Все казались ему неискренними, двуличными. Он завидовал даже санитарам - здоровы, ходят. А вот будет ли ходить он, ещё неизвестно…
- Как это получилось, Володя? - спросил Алексей, сидя рядом с его кроватью на стуле и разглядывая бинты.
- А ты шо, не лётчик, не знаешь, как это бывает? Отказал руль глубины на флаттере. Всю обшивку посрывало. Сорвался в штопор. Вывел над лесом, упал на сосны. Очнулся - вот здесь. Без двух рёбер и 3 перелома на ноге и в тазобедренном суставе. Вот так, Лёшка!
- Что говорят врачи?
- Надеются на меня самого, а не я - на них. Летать - не буду, это сказали сразу. А вот буду ли ходить без костылей, зависит, говорят, от меня.
- Ну, и куда ты теперь?..
- На пенсию. Как только спишут, к себе на Украину поеду. Я там купил матери хороший частный дом – куда деньги было девать? Вот и пригодится теперь. Мать живёт одна… - Подумав, Вовочка добавил: - Город у нас - большой, металлургический. Найдётся где-нибудь место и для меня. - Помолчав, он спросил: - Тура - помнишь?..
- Ну.
- В моём городе живёт. Я его видел, когда в отпуске был. В райкоме работает…
- Думаешь, поможет чем-то?
- Не знаю, но - схожу… Как коммунист к коммунисту…
Алексей изумился:
- Ты что, считаешь его коммунистом?
- Та не, какой он в жопе коммунист!
- Зачем же тогда?..
- А формально. Формально - он мне обязан помочь. Лёша, а чё ты не вступаешь, а?..
- Долго рассказывать, Вовочка. Не хочу, вот и всё, если коротко. Не хочу быть приспособленцем… - Алексей сглотнул подступивший к горлу ком. "А ведь ты, Вовочка, не пойму… То ли дурак, то ли с катушек поехал от горя?.." Говорить стало не о чем, поднялся:
- Ну ладно, выздоравливай! Поеду я…
- Счастливо и тебе, Лёша! Не обижайся, шо принял тебя как-то не так…
- Принял - это неважно. "Формальность", как ты говоришь. У тебя - в душе сдвинулось что-то не в ту сторону, ты на это обрати внимание.
Попенко поражённо удивился:
- А ты - чувствуешь людей, прямо как женщина!.. Я - действительно… это… в людях разочаровался.
- Вот это - ты зря! Можешь остаться в одной компании с Туром…
- Не, я - лучше с тобой, Лёша! - улыбнулся Попенко впервые за все эти дни. - Нагнись, поцелую тебя на прощанье… Может, ещё встретимся, га?..
Расстались они растроганные, чуть не плача. "Индейка" всё-таки жизнь!
6
В экипаже Русанова произошло изменение: штурман Кирюхин заболел после московской командировки венерической болезнью и уехал лечиться в Петрозаводский военный госпиталь. Вместо него к Алексею назначили штурманом звена женатого Самуила Воровского. Этот был чёрен, тощ и высок ростом. Про него говорили, что боится летать, но как штурман - грамотен и надёжен. Однако Алексей встретил его без радости:
- Ну, что, согласен ты со мной летать? Ни в сложняке, ни ночью - я на этой машине ещё не пробовал. Так что лучше нам этот вопрос решить сразу. Сам знаешь, командование - против желаний экипажа - не пойдёт.
Вместо ответа, Воровский спросил:
- А Кирюхин к тебе - не вернётся? Если на время, то я - не хочу.
- Не вернётся. После госпиталя его, вероятно, понизят в должности за аморальное поведение. И пошлют служить в другую часть, где его никто не знает.
- Тогда согласен. - Воровский улыбнулся. - Я смотрел в штабе твою лётную книжку.
- Ну и что?
- У тебя ж - опыт! А опытный лётчик - на любой машине лётчик. Будем летать ещё и ночью…
- Тогда - давай отойдём в сторонку, - сказал Алексей. - Надо поговорить об одном деле без свидетелей…
Перестав улыбаться, Воровский насторожился и, удивлённый и явно встревоженный, пошёл за Алексеем от самолёта к ельничку.
В лесу было сыро, от Имандры тянуло влажным густым туманом, который заволакивал всё так, что уже не видно было дальнего конца стоянки самолётов. По рулёжной дорожке проехал керосинозаправщик с надписью на цистерне: "Огнеопасно". На самолётах чёрными муравьями виднелись техники. Над высоким командным пунктом развевалась по ветру полосатая авиационная "колбаса". Всё было привычно, знакомо - аэродром жил своей будничной повседневной жизнью.
- Ну, слушаю тебя, - сказал Воровский, когда остановились.
- Давай сначала закурим. - Русанов протянул пачку "Беломора". Они закурили, и Алексей начал без обиняков: - До перехода на реактивные, я летал на Ту-2. Говорят, неплохо. А сюда приехал, тут - север, сложные погодные условия. Ребята - разбиваются, командиров полка - то и дело меняют. Вместо серьёзной лётной подготовки, топчемся на полётах по кругу. Если будем и дальше двигаться этими темпами, не исключено, что после какого-нибудь вылета - похоронят и нас. Согласен?
- Не исключено, - согласился штурман невесело. - Начальство - напугано катастрофами, серьёзные полёты начнёт не скоро - на кругах будет нас держать, да на зонах.
- Вот-вот, - поддержал Русанов. - Возвращался я недавно из зоны, а аэродром - закрыло снежным зарядом. Ходил 30 минут на высоте и - ждал. А если бы погода не восстановилась часа 3?..
- Не пойму, куда ты клонишь?
- А вот куда. Не будем ждать, когда начнутся вывозные полёты по системе слепой посадки. Будем - учиться сами!
- Как это - сами?
- Всю теорию - я выучил назубок. Теперь – после каждого взлёта - я начну закрываться у себя в кабине колпаком для слепых полётов. И на посадку - буду заходить вслепую, по радиоприводу. То есть, начну отрабатывать эти заходы сам, без инструктора. Ну, а ты - на высоте 30-ти метров - будешь давать мне команду: "Открывайся!" Понял? Не получится заход, уйду на второй круг. Через месяц таких тренировок - я буду готов к посадке в любых погодных условиях. А вы с радистом - получите гарантию, что поживёте на этом свете ещё долго.
- Молодец! Вот это - ты правильно придумал!
- Погоди хвалить. Летать под колпаком без инструктора, и до такой высоты - рискованно и запрещено. Не успею открыться в сложной обстановке, и гроб. Я, правда, на Ту-2 вслепую много летал - и в облаках, и под колпаком. Принцип-то - один. Но тут - и машина другая, и система слепой посадки - посложнее. Глядеть тебе - надо в оба! И от радиста - придётся всё в тайне хранить, чтобы не проболтался. Если начнут этим заниматься и другие лётчики, послабее, тогда уж - катастроф не миновать. Брать себе такое на совесть, сам понимаешь, я не хочу.
- Понял, понял, - согласно кивал Воровский.
- Главное, чтобы вы с радистом - вдвое увеличили осмотрительность в воздухе! Иначе - можно столкнуться с другими самолётами. Докладывать мне о воздушной обстановке - всё, до мелочей! Кто заходит на посадку, кто взлетает, кто входит в круг. Иначе…
- Шо я, жить не хочу? Можешь не сомневаться: не отвлекусь ни на секунду! Дело ж серьёзное…
- Это хорошо, что ты понимаешь всю серьёзность. Поэтому, при заходе на посадку по радиоприводу – ни одной подсказки мне! Буду ли я идти с углом к полосе или от полосы, ни слова! В облаках - ты ведь тоже ничего бы не видел, так? Значит, и тут - "не видишь", молчи! Я - должен сам, сам отработать заходы по приборам так, чтобы быть уверенным в себе - стопроцентно!
- Понял, Лёша, всё понял.
- Смотри, не проболтайся о нашем секрете! Лётчики у нас здесь - в основном, без опыта, со всего света их сюда собирали. Начнут подражать…
- Всё, Лёша, всё! Не надо Воровскому жевать, Воровский - не такой уже олух, шоб…
- Тут не в олухе дело! - оборвал Алексей, глядя штурману прямо в зрачки. - Это связано…
- Та шо ты меня лечишь! – улыбался штурман во весь рот. - Знаю, с чем связано. Узнает об этом начальство, нам больше - не летать! А хочешь знать, почему я приветствую твою идею? И буду молчать, как рыба!
- Ну? - Русанов улыбнулся тоже.
- Ты, думаешь, почему я боюсь летать? Как тут говорят за меня. Да потому - шо не с кем же летать! Никто ж не умеет! Все - только по кругу. Ты прав, шо нет лётчиков. А я - хочу ещё пожить. Меня ж дома - молодая и красивая жена ждёт! Ну, не так, шоб очень красивая. Если честно, то она - даже не красивая. Немного на ведьму похожа. Но то, шо она молодая и нужна ещё мне - это точно! - Воровский расхохотался.
- А ты - парень ничего, весёлый! - рассмеялся и Алексей. - Я весёлых люблю, с ними - даже падать веселее.
- Я, Лёша, не весёлый, я - духаристый. Особенно, если у меня - лётчик надёжный. Я тогда - ни хрена не боюсь! А ты, шо, уже падал?.. - перестал улыбаться Воровский.
- Было дело, - признался Русанов. - Мой штурман - даже опи`сался. А потом - списался с лётной работы.
- Не, я не описаюсь, я и похуже чего могу сделать, если… Но с тобой - я полечу теперь, куда угодно! Клянусь! Я ж вижу, с кем уже имею дело.
- Ты не из Одессы?
- Не, я с Днепра. А шо?
- Так, ничего, - улыбнулся Русанов. - Просто спросил. - И став серьёзным, сказал: - Значит, договорились?
- Ясное ж дело. Вот тебе моя рука!
- Ну - тогда всё, - пожал руку Алексей. - Пошли к аэроплану, познакомлю тебя с экипажем. А спортом - надо заниматься и после училища.
- А при чём здесь спорт?..
- Хилый ты. И рука - как у пижона. Да, вот ещё что! Предупреждаю: техник у нас - мужчина серьёзный. И немолодой. Ты перед ним - не духарись: не любит.
В первом же полёте "по кругу" Русанов закрылся после взлёта колпаком, и при заходе на посадку вышел в створ полосы почти на отлично. Когда Воровский подал команду открыться, Алексей увидал полосу почти прямо перед собой. Небольшой доворот влево, и он перевёл машину на выравнивание - полоса была перед ним. На командном пункте ничего не заметили: никому и в голову не пришло, что лётчик прошёл дальнюю приводную радиостанцию и ближнюю вслепую. Это воодушевило Алексея.
Однако во втором полёте ошибка при заходе на посадку оказалась значительной, исправить её из-за малой высоты было уже невозможно, и руководитель полётов, увидев такое безобразие, разразился:
- Ты, куда же, дубина, прёшь! Пьяный, что ли? Или глаза не на том месте? Второй круг!..
Русанов дал газ, убрал шасси и пошёл на второй круг. Лицо его, покрытое каплями, горело: не так просто всё!.. А если бы в снегопаде? Снег - не колпак, его не уберёшь.
- Самуил! - позвал он.
- Слушаю, Лёша! - отозвался штурман.
- Больших отклонений - не давай делать: поймут. Если буду здорово отклоняться, предупреждай заранее, хорошо?
- Понял. Я и сам подумал…
- Ничего, не боги горшки… - пробормотал Алексей. Убрал закрылки, и снова накрылся колпаком. Машина, набрав скорость, подрагивала. Он перевёл её в крутой набор и следил за стрелкой радиокомпаса.
Работа лётчика и вообще-то нелёгкая, а в "слепом" полёте она усложнялась втрое. Стало жарко, и Русанов включил вентилятор. Обдуваемый свежим воздухом, он продолжал пилотировать, поглядывая на авиагоризонт и другие приборы.
После второго разворота он выпустил шасси и запросил посадку. Посадку ему разрешили. Оставалось лишь сделать хороший заход, чтобы не пришлось опять уходить на второй круг, иначе руководитель может отстранить его сегодня от полётов. А потом начнёт ещё проверять и технику пилотирования: уж не разучился ли командир звена летать по кругу? Только этого не хватало…
Начав выполнять третий разворот и четвёртый сплошняком, Русанов внимательно следил за стрелкой радиокомпаса, регулируя радиус разворота то увеличением, то уменьшением крена. На дальний привод он вышел на высоте 350 метров, но с курсом, отличающимся от посадочного, на 17 градусов. Пришлось делать двойной отворот вправо, а затем доворачивать влево. Стрелка радиокомпаса должна приближаться к нулю с такой же угловой скоростью, с какой стрелка магнитного приближается к посадочному курсу. А потом нужно "зажать" силуэтик самолёта между вертикальными чёрточками прибора слепой посадки и удерживать постоянный угол снижения по параллельной черте. Сделать и то, и другое одновременно чертовски трудно, но он справился, и вышел на ближний привод почти точно - курс был больше посадочного всего на 5 градусов. Это считалось в пределах оценки "хорошо", и Алексей легко довернул машину ещё раз. Затем выпустил закрылки, которые забыл выпустить чуть раньше, и, сбавив скорость, принялся удерживать самолёт от сноса скольжением. Опять взмок.
- Открывайся! - прокричал штурман.
Русанов потянул за "грушу" колпака, и в кабине стало светло. Прямо перед ним была полоса, но, к сожалению, великоватой оказалась скорость - поздно закрылки выпустил! - можно промазать. Но он сбавил обороты ещё и начал уточнять расчёт. На душе стало спокойно, хорошо - посадка должна получиться, что надо.
Так всё и вышло: приземление оказалось чистым, без подскоков, и на КП одобрительно молчали.
В тот день Русанов выполнил 5 заходов. В следующий лётный день - ещё 6. И делал так потом и в другие дни, всё улучшая и улучшая заходы, меньше потея и становясь всё увереннее в себе.
С каждым разом всё больше успокаивался и его штурман. Теперь лётчик уже мог спокойно зайти на посадку и сесть даже в дурную погоду - вон как штампует он эти заходы! Вырабатывался навык, без которого на севере нельзя было летать.
Остальные экипажи ждали, когда закончат программу простых полётов по кругу и начнут вывозные полёты по прямой под колпаком, потом в облаках, и только потом им дадут вывозные по отработке заходов на посадку по системе слепой посадки. Чтобы выполнить всё это, потребуется почти год полётов и много погожих дней. Но в условиях севера за год можно разбиться, не дождавшись, пока тебя научат. Не хватало подготовленных инструкторов. На спарках создавалась длинная очередь из одного только начальства, которое должно научиться летать первым, чтобы учить своих подчинённых. Утешительного во всём этом было мало, и лётчики мрачно шутили: "Пилот без теории слеп, а без практики - кандидат в мертвецы". Шутили, и ждали катастроф.
И дождались. В мае, когда прибыла комиссия и приказала командиру поднять полк в воздух по боевой тревоге, разбилось сразу 2 экипажа. Один перевернулся на маршруте в облаках, в которые нечаянно пришлось войти первой девятке, другой не смог сесть, когда на посадку прибыла третья девятка: испортилась погода, и видимости почти не стало. Первый упал в горах и взорвался - никто его там не видел. А второй - на глазах у всех - врезался в высокие сосны, справа от полосы. В один день 6 гробов, такого ещё не было.
Из штаба Воздушной Армии прибыла ещё одна комиссия - полковник на полковнике. Начали устанавливать причины, и выяснили: виноват командир полка. "Почему не сообщил вовремя в отдел боевой подготовки, что лётчики к выполнению сложных полётов не готовы?!" Как будто в штабе не было таблиц, на которых красными и синими треугольниками отмечены все упражнения, которые выполнили лётчики всех полков. Насмешка, да и только.
И командир полка взвился:
- А вы сами там, так вашу мать, не знали об этом, да? Не знали, какой у меня полк? Собрали по всему Союзу с дерьма пенки, и сюда их, в одно место: летайте!
- Вы - не забывайтесь, товарищ Горбунов! - напомнил командиру полка о его месте в табели рангов член военного совета Армии. Решил осадить.
- А мне теперь - всё равно! - отрезал Горбунов. - Вам - нужен "стрелочник", а не боевая подготовка! Почему вы сами не сообщаете в Москву, что вам - организовали небоеспособную дивизию?
- Это - вас не касается, занимайтесь своим делом и отвечайте за свой участок работы. Надо будет, спросят - ответим и мы за свой.
Понимали, неробкий подполковник прав. Вновь организованная дивизия, создания которой они добивались в своей Воздушной Армии, чтобы образовались вакантные должности для выдвижения своих офицеров, была сформирована преждевременно. Поторопились доложить в Москву, что аэродром и штаб с казармами уже построены. А вот о том, что нет жилья для будущих лётчиков и техников, не докладывали. А ведь и эти трудности также отразились на лётной подготовке. А тут ещё оказалось - о чём и не подумал как-то никто - что прислали по разнарядкам самых плохих лётчиков и техников, всяких пьяниц и забулдыг. Дивизия оказалась вовсе не такой, как мыслилось. Думали, на север им выделят самых лучших. А жизнь показала совсем другое. Но докладывать об этом теперь - значило терять с голов папахи. Свои папахи были дороже чужих голов, и головы теперь клали неподготовленные лётчики. Да это бы ещё полбеды - новых пришлют. Плохо то, что клали много и часто. А вот этого - уже не скроешь, надо докладывать. А что докладывать-то?.. Лучше самому находить "виновных", пока не обвинили тебя, упреждать события. Поэтому так дружно и так рьяно они и хотели подставить этого подполковника. Не справился с боевой подготовкой, его вина. Ну, а что дальше?.. Вот ведь о чём ещё надо думать. Если такие темпы не остановить, московского "ковра" не миновать и самим: вызовут. Одна дивизия, скажут, скоро даст у вас больше катастроф, чем 2 соседние Воздушные Армии! Нет, надо что-то придумывать…
И придумали. Решили из трёх полков укомплектовать хотя бы один, но боеспособный. Собрать туда всех лучших лётчиков, штурманов, и пусть этот полк выполняет план боевой подготовки за всю дивизию. А в двух оставшихся - организовать нечто похожее на училище: подбросить им побольше спарок, инструкторов, и с Богом. Через год - всё как-нибудь образуется само, лишь бы не разбивались.
Горбунова же, как и планировалось, подставили и перевели в другую дивизию, понизив до майора.
А тут - началось… Боевой полк решили создавать на основе мончегорского - в нём и дела шли получше, и штаб дивизии рядом. Вот туда и начали направлять всех хороших лётчиков, сдавших технику пилотирования на "отлично". Так и Русанов был намечен к переводу в новый полк. А его штурман оставался в прежнем. Таким образом, Алексею предстоял теперь ещё один переезд. Правда, недалеко - каких-то 200 километров, но всё равно это проблемы. И опять он вспомнил о Машеньке и подумал: "Ну, вот, снова у меня переезд. Что я ей напишу? О чём?.. О неизвестностях?" Алексей понимал, ему вновь придётся сходиться с какими-то людьми, знакомиться. Что поделаешь, армия!..
В мончегорский полк направлялся и начальник штаба подполковник Коровин - как имеющий большой опыт работы в условиях организованной неразберихи. Алексей был рад этому: хоть один человек будет знакомый. Командира полка полковника Селивёрстова, уже пострадавшего однажды в Закавказье, но выдвинутого на эту должность снова, он не знал, так как прибыл в Коду к Лосеву, когда Селивёрстова уже не было. Не знал он и какой окажется жизнь в Мончегорске - может, такой же, как в Африканде, с "козлами" и грубыми хохмами, а может, и нет. От Коровина он узнал и хорошую новость: в новом гарнизоне действовала вечерняя средняя школа для офицеров - есть возможность получить аттестат зрелости.
Делать пока было нечего, засел за учебники. Подзабылось всё, особенно математика - решал задачи день и ночь с яростным остервенением. Хотел вырваться из этих мест в академию. А для этого надо сдать сначала экзамены за 10-й класс, чтобы получить аттестат экстерном. Русанов уходил в армию, не доучившись, чтобы спастись на казённых харчах от голода. Ему не исполнилось тогда даже 17 - не призывной возраст…
Продолжение: