Предыдущая часть:
7
Новый инструктор райкома Николай Лодочкин держался на работе ещё неуверенно, робко, и Тур решил дать ему поручение, на котором он смог бы скорее научиться работать с людьми.
- Вот что, Коля, - бодро встретил он своего подопечного, пригласив к себе в кабинет. - Есть постановление из Киева: организовать в нашем городе книжное издательство. Ну, считай, что как бы новый полк. Дело это - поручено нам, потому что издательство будет находиться в нашем районе. Как считаешь, какие открываются в связи с этим для нас возможности?
- Не знаю, - искренне признался Лодочкин.
- Ну, как же? - расползся Тур в улыбке. - Это же - кадры! Подберём туда своих людей, будешь приходить потом к ним - как свой человек: ты же их устраивал! Знай, работать с такими - будет легко: что ни прикажешь, всё сделают. Это, Коля - большое дело.
- Да я понимаю…
- В общем так. Организовывать это дело - буду я. А ты - смотри, учись. Потом пригодится…
- Спасибо, Павел Терентьевич.
- Тогда - садись и слушай меня внимательно. Хозяйственники - уже подыскали по моему заданию помещение: потеснили одну контору. Теперь - будем подбирать себе людей: сколько, кого надо? Штатное расписание у меня есть. А вот конкретно сейчас - зови сюда Приходьку, посоветоваться с ним надо.
- А кто это?
- Э, брат, непорядок! - укоризненно протянул Павел Терентьевич. - Перво-наперво - изучай своих сотрудников! Кто, откуда? Что любит, кого не любит? Без этого в нашем деле - труба! Всё остальное - потом. И - карту, если хочешь тут удержаться и получить квартиру. А уж тем более - продвинуться.
- Учту, Павел Терентьевич, всё учту.
- Ладно, зови Приходьку: на первом этаже, третья комната. Завхоз он у нас! Да и уборщиц… тоже надо знать. Всех! - выкрикнул Тур Лодочкину вдогонку и углубился в чтение.
Перед Павлом Терентьевичем лежал список, в котором были обозначены все должности в новом издательстве - штатное расписание. Были там директор, главный редактор, 3 заведующих отделами, 3 старших редактора, 6 редакторов, 1 технический редактор, 1 художественный, 1 бухгалтер, 1 старший экономист, казначей, 2 корректора, 2 машинистки, 1 секретарь-машинистка, завхоз, заведующий производственным отделом и 1 уборщица. Против каждой должности стояла цифра, обозначающая месячный оклад. Против должности директора была цифра 1200 рублей. Ясно было и невооружённому знаниями, что окладец - явно невелик, и честный человек на такую должность, связанную с немалыми хлопотами, не пойдёт. А у рядовых редакторов положение было и того хуже - 880 рублей. Вот и подбирай людей на такие оклады! Занятие, прямо надо сказать, не из лёгких. Тут не раз придётся широко раскинуть мозгами…
И Павел Терентьевич раскинул. А зачем обязательно честные и грамотные? Да и где их достать на такие шиши? Вон, бутылка водки - стоит уже 21 рубль! Нет, тут нужен другой принцип - и те, кто составлял в министерстве это штатное расписание и оклады, видимо, понимали, что делают; дать хорошие оклады, значит, заранее исключить взяточничество и укреплять в душах сотрудников издательства честность; а тогда они будут печатать только всё высокохудожественное или культурное и не станут никого признавать над собою. А министерству нужно, чтобы признавали, чтобы всё было наоборот - печатали авторов, нужных министерству, а не издательству. Вот ведь в чём главный секрет! Это за границей "фирмы" заинтересованы, чтобы их книжная продукция шла нарасхват. А у нас - главное в том, кто будет получать за свою книжку гонорар, и с кем он им будет делиться. А книги могут спокойно лежать на полках магазинов. Стало быть, в министерстве сидят умные, дальновидные люди. Значит, надо и нам брать с них пример. Как? Вот мы и подошли к самому главному. Кроме зависимости от своего министерства директор издательства должен зависеть ещё и от меня, и моя задача - сделать для этого всё. Я - ближайший его Хозяин, Хозяин от партии, а все остальные - уже потом, вот что он должен усвоить. А я - должен суметь найти именно такого человека: понимающего, что мне от него нужно, и что он за это будет иметь от меня. Остальных людей в издательстве будет уже подбирать он сам. Вот и всё мудрое разрешение этой задачи. Директору надо объяснить, что ему важен не оклад, а практические возможности его директорской должности. А "возможности" его подчинённых он объяснит им сам. Предприятие, мол, у нас какое? Коммерческое. Тебе вот - нужен редакторский оклад или… твои возможности? Какие? А вот какие. От кого зависит напечатать рукопись или забраковать? От тебя. Автор, если хочет напечататься, всегда поделится с тобой гонораром. Да так, что и знать никто ничего не будет. Все довольны, у всех - живая копейка в руках.
"Конечно, - рассуждал Тур, - доволен буду и я. Моих людей - издательство тоже будет печатать. Моя карта взаимосвязей - ещё больше расширится: в ней появятся новые кровеносные ниточки, которые будут гнать мне и деньги и славу".
В кабинет вошли Лодочкин и сухонький пожилой завхоз с пенсне на носу. Старик сухо кашлянул и доложился:
- Слушаю вас, Павел Терентьич!
- А, - обрадовался Тур, - проходи Спиридон Ананьевич, проходи. Разговор важный есть… - Он провёл обоих к столу, хозяйским жестом указал на стулья. - Дело такое, брат. Нам - поручено организовать книжное издательство. Вот - штатное расписание. - Тур придвинул к завхозу лист бумаги. - Теперь - надо людишек толковых подобрать. Хочу посоветоваться с тобой насчёт директора и бухгалтера. С главных фигур, так сказать, начать. Верно, а?
- Это правильно, - кивнул Приходько.
- Я тебе уже говорил вчера, какой мне нужен директор. Есть у тебя подходящая кандидатура? Ты ведь - всех в городе знаешь.
- Есть, Павел Терентьевич, есть! Только вот – не знаю, согласится ли он?
- Это почему же не согласится? - удивился Тур.
- Да потому, что он - и сейчас работает директором. Правда, репутация у него там, на пиве, уже подмочена, и его - могут снять! Но, тем не менее, это - ещё вопрос. И, вряд ли, он захочет уйти сам с такого тёплого места.
- А где он работает? - живо заинтересовался Тур.
- Директором первого пивзавода.
Тур рассмеялся:
- Какое же оно тёплое, если - мокрое? А сколько ему лет?
- Да на пенсию уже скоро пора.
- Ну-у, если так, я его легко уговорю! – заявил Тур весело. - Как его фамилия? Завтра же вызову!..
Однако лёгкого разговора с директором пивного завода у Тура на другой день не получилось - Павел Иванович Тарасочка неожиданно заупрямился:
- Как это на другое место? Мне - и на этом неплохо!
Дошло до того, что пришлось старому дураку, чуть ли не в открытую, объяснять всё, уговаривать, да ещё и нажимать на "партийную совесть", которой у того явно не было. Но главное заключалось ещё и в том, что Тарасочка боялся новой работы: "Неграмотный же я для такого дела!" И оклад его издательский не устраивал – мужик прямо заявил: "Нет, товарищ Тур, это мало. Ну, сами посудите…"
Пришлось кое-что дураку пообещать. Обещать Павел Терентьевич умел:
- Послушай меня, тёзка! Ты ж на своём пиве – скоро должен сесть в тюрьму. Ты - этого не знаешь, а вот я - знаю. Это - во-первых…
У бедного директора полезли на лоб глаза от такого сообщения, и не успели ещё оттуда вернуться, как Тур перешёл на "во-вторых":
- А, во-вторых, ты же - отличный хозяйственник. Только на пиве ты - перехватил немножко лишку, а на новом месте поставишь дело не хуже, чем здесь. И иметь будешь - не меньше, чем здесь. Наладится дело, пойдут премиальные, да и мы тут тебя не забудем. Ну, и, в-третьих, здесь у тебя - какой-то вонючий заводишко, а у нас - идеологическая организация! Директор издательства! Какие люди будут возле тебя! Писатели, режиссёры, артистки! Почёт, кругом уважение…
- Товарищ секретарь…
- Нет, Павел Иванович, и нет! - не давал Тур опомниться директору. И намекнул, наконец, на то, какие можно ему проворачивать дела с писателями, если взяться за это с пониманием: - Ты - послушай меня внимательно! Ты же ещё не знаешь, от кого зависит, принять рукопись у писателя или нет? От тебя! Он за это - огромные деньги потом получит. Так что он - тоже соображает, что к чему, и кто к кому!
Тарасочка был то ли упрям, то ли глуп, Тур этого так и не понял до конца, ибо тот твердил своё:
- Товарищ Павел Терентьевич, ну, на шо мине то издательство? Я - человек старый, в пиве - я понимаю. А в литературе…
- Вот что, - перебил Тур. - Оклад - это мы тебе подтянем потом, повысим. Это пока - временно всё. Тут - в другом ещё дело… Ты - человек опытный, старый большевик и политический опыт у тебя… А издательству - что главное? Направление. Политика. Чтоб мозги были на правильной линии! Железная рука чтоб, и опыт организатора. Так что, считай, что это тебе - партийное поручение!
И Тарасочка сдался - понял: не уйти ему от этого, да и с завода его снимут. Опять же Тур намекнул, что займётся им в райкоме сам, если он не согласится. "Мы ещё посмотрим тогда, какой из тебя большевик, если ты только свой интерес соблюдаешь, а от партийного задания - кстати, очень почётного! – отказываешься". И опять начал объяснять, что такое рукописи и писатели, дал понять, что и в издательстве, хоть и нет там живого пива, но живая копейка - есть, и немалая, если будешь шевелиться, как следует. Это старый осёл, наконец, уразумел.
- Ладно, сдаюсь, согласен, - устало махнул он рукой и вытер платком сильно намокший крутой лоб. Дальше беседовали уже мирно, пускаясь в воспоминания, в рассуждения о жизни, и запивали эти воспоминания отличным пивком, которое Тарасочка прихватил с собою, идя в райком. Значит, голова у него всё-таки соображала, Тур не ошибся в нём. Именно такой человек ему был и нужен на посту директора издательства - полностью от него зависимый, с подмоченной репутацией и с практической хитрецой.
В том, что Тарасочка в практических делах был хитёр, выяснилось сразу же, как только он сам подобрал себе кандидатуру в бухгалтеры издательства и заявил: "Если вы мне эту кандидатуру утвердите, все остальные должности - я заполню с ним в 2 счёта!"
- Хорошо, приведи его завтра ко мне… - согласился Тур. - Надо же посмотреть на него, побеседовать… Как хоть его фамилия?..
- Кирьянов А-Пэ.
- Лады… Завтра и приведи. На смотрины, так сказать.
Фамилия "Кирьянов А.П." превратилась на другой день в живую и довольно внушительную плоть, появившуюся в кабинете. От плоти веяло опытом, солидностью и неистребимым запашком алкоголика-профессионала - любительством тут не пахло. О последнем свойстве бухгалтера свидетельствовал и его сизый, с прожилками, нос. Но Павел Терентьевич, находясь в приятном возбуждении, не обратил на это внимания. А Тарасочка, приведший Кирьянова за этот партийный порог, естественно, деликатно умолчал о второстепенном свойстве своего протеже. Беседа, таким образом, сразу была направлена в деловое русло и протекала так, что кандидат в бухгалтеры Павлу Терентьевичу в личной беседе понравился, а на другие его способности он уже не отвлекался.
Ещё через сутки новый бух и директор приступили к работе, и дальнейший подбор кадров для издательства пошёл, как по маслу. Появилась уборщица – пышнотелая незамужняя девица Валя с грудным ребёнком. Жизнелюбивый Тарасочка выбирал всегда уборщиц молодых и пышногрудых, хотя был уже 36 лет как женат. Он привёл Павла Терентьевича в пустое помещение издательства в тот ответственный момент, когда Валя мыла полы, подвернув полы халата за пояс и обнажив крепкие стройные ноги. Короче показал, как говорится, товар лицом. Впрочем, лица Павел Терентьевич почему-то не упомнил, очевидно, оно было всё время внизу. Зато вверху маячил огромный зад, и в душу партийного руководителя больше запали (не по его вине, конечно) голые ноги. Ноги - его устраивали.
Следующая фамилия - превратилась в завхоза, могучего мужчину с медвежьим именем и отчеством – Михал Михалыч. Михал Михалыч был высок, грузен и краснолиц. В первую же принюшку Тур понял, что от завхоза пахнет застарелым запахом водки. Однако, на робкое замечание Павла Терентьевича об этом, обиженно ответил бухгалтер Кирьянов:
- А что же вы хотели? Все завхозы такие. На то они и завхозы. А этот - ещё и деловой: чёрта с рогами может достать, не то что…
Тур промолчал. В конце концов, не в завхозе же дело. И детина был зачислен в штат.
Тот же Кирьянов подобрал себе и казначея - пугливую и некрасивую женщину неопределённого возраста. Своей робостью она производила впечатление человека честного и исполнительного, который не посмеет перечить начальству. Тур против женщины не возражал. Как не возражал он и против двух корректоров - молоденькой выпускницы университета и пожилого лысого мужчины, бывшего газетчика, но чем-то проштрафившегося там и теперь согласного на любую работу. Фамилию девушки Тур забыл, а мужчина был не то Штейгер, не то Штерн, в общем, какой-то еврей, к тому же партийный. Одним словом, продвижения были…
Уже работали в издательстве корректоры и секретарь-машинистка - что-то там печатали, правили. Работал бухгалтер. Ссорился с кем-то по телефону завхоз и доказывал, что один из двух складов принадлежит теперь издательству - под картон и бумагу. А уборщица Валя выдвинула требование уборщице из "Заготзерна", что общий коридор учреждений они будут мыть теперь по очереди.
И, всё-таки, окончательно издательство ещё не было укомплектовано и не действовало. Не было в нём пока главного - заведующих редакциями и редакторов. Тут Павел Терентьевич не доверялся никому: сам подбирал и сам переживал, что дело это движется почему-то медленно.
Из обкома звонили: "Скоро? Чего вы там тянете!"
Нервничая, Тур отвечал:
- Что же мне, по-вашему, ставить в руководство идеологической организацией кого попало? Дело это серьёзное, дайте мне в нём разобраться самому. Люди, конечно, есть. Изучаю…
Напоминать перестали. Понимали, прав человек, кого попало брать нельзя. Надо, чтобы и кухню книжную знали, и чтобы в остальном всё было у них в порядке. Хорошие журналисты и редакторы на дороге не валяются. Да ещё в полиграфии надо соображать. Директор - должен быть хозяином: организация не шуточная, да и хозрасчёт.
Тур тоже понимал, что такое хозрасчёт. Пусть уж лучше директор не очень соображает в шрифтах там и прочем, пусть не очень силён в грамотёшке, но хозяином он должен быть в первую очередь, иначе всей затее конец. Кому тогда отвечать? Кто подбирал, скажут, кадры? То-то. Вот почему он начинал с директора. А главного редактора и рядовых он найдёт, с этим проблемы не будет, этих в городе полно, и книжное дело скоро завертится.
С лёгкой руки Лодочкина, который активно помогал, набрали сразу 5 редакторов. В отдел художественной литературы Лодочкин представил на должность старшего редактора молодую писательницу детской литературы, вдову, которая понравилась ему своей фигурой и кажущейся доступностью, Марину Федченко. Он познакомился с нею на заседании литературного объединения города. Она, в свою очередь, подсказала ему другую кандидатуру - учителя украинского языка Пащенко Алексея Ивановича. "Ця людына - дуже добрэ знае и мову, и литэратуру!" И Пащенко был принят тоже. Лет 30, чёрный и худющий, как скелет, он был неразговорчив и производил впечатление человека серьёзного и думающего. Третьим редактором издательства стала Ливнева Елена Ивановна. Она работала в "Институте кукурузы", но к науке не имела никакой склонности, и потому легко согласилась перейти в отдел сельскохозяйственной литературы. Её, как члена партии, Тур утвердил вскоре заведующей отделом. Тогда она предложила в свой отдел кандидатуру рядового редактора - пожилую женщину, работавшую в областной украинской газете в отделе сельского хозяйства. "Лучшего помощника - мне не сыскать! - заявила энергичная Елена Ивановна. - Я Ирину Николаевну знаю давно: она часто редактировала наши институтские материалы. И хотя по образованию она - филолог, но в сельском хозяйстве - разбирается!"
Сама Елена Ивановна после окончания сельхозинститута не проработала в поле ни одного месяца, выйдя замуж за кандидата наук из "Института кукурузы". Поэтому она боялась настоящего специалиста в отделе – в сельском хозяйстве она разбиралась только теоретически.
После того, как был укомплектован отдел "сельскохозяйственной литературы", Лодочкин нашёл ещё одного редактора, для отдела "политической литературы". Им стала Полина Петровна Нестерова, "старый член партии". Она много лет проработала преподавателем на кафедре Марксизма-Ленинизма в университете и тоже была согласна уйти с этой работы. На кафедре её не хотели продвигать, было много склоки, интриг, она этого не выносила, устала. Тур утвердил её старшим редактором. В этот отдел он только что нашёл заведующего и был спокоен: здесь склоки не будет. Василий Голод работал в областной газете вместе с женой. Но жена заведовала уже партийным отделом, а он всё оставался в рядовых, хотя и в партию вступил раньше жены, и левую руку на фронте потерял по самое плечо, и вообще считал себя человеком заслуженным. Тур посочувствовал мужику и "за скромность" взял его в издательство сразу на должность заведующего, хотя и знал, что "Вася любит выпить". Знал он про Васю и ещё кое-что, но не сказал об этом даже директору - пригодится на потом… Павел Терентьевич любил держать про запас такие пикантные секреты о людях и ни разу ещё об этом не пожалел. Чужая подлость приносит доходы тоже…
Не хватало в издательстве художественного и технического редакторов, ещё кое-кого, но и это решилось в 2 недели. Главным редактором взяли сотрудника областного радио, работавшего там заведующим отделом. Он уходил из радиоотдела с поста редактора молодёжной газеты по болезни. Довёл себя административной работой до того, что не мог уже ходить и всё чаще ложился в больницу. Боялся этого Леонид Демьянович и теперь. Но Тур ему пообещал, что текучкой он заниматься не будет, для этого есть опытный директор, а целиком посвятит себя работе с рукописями, редакторами и авторами.
Нашли людей и на остальные должности. Художественным редактором Павел Терентьевич согласился взять жену директора масложиркомбината Александру Змий. По мужу она была Водорезовой, а по диплому - Змий. Окончила Львовский полиграфический институт.
Издательство приступило, наконец, к работе, и Павел Терентьевич полюбил его с первых же дней и гордился им, как гордятся собственными детьми, вставшими на ноги. Это была организация, созданная им лично. Если посмотреть на вещи с исторической перспективы - след в истории…
8
Авиагородок в новом полку, куда прибыл служить Русанов, был на ровном месте, в сосновом лесу. Его разделяла на 2 половины - северную, офицерскую, и солдатскую, южную - узкоколейная, в одну нитку, железная дорога, идущая с запада на восток - из Мончегорска в Оленегорск. Расстояние между этими городами - 60 километров всего, но допотопный поезд, составленный из маленьких вагонов и паровозика, плетётся почти 2 часа. Выйдя из Мончегорска, он делает свою первую остановку на разъезде "21-й километр", что находится в лесу офицерской части гарнизона, затем едет тысячу метров и останавливается на разъезде "22-й километр". Там находится штаб полка, а дальше - аэродром. После этого в сторону Оленегорска будет ещё несколько разъездов, и везде надо долго стоять: то встречный идёт, то началась погрузка леса. Не езда, одним словом, а пытка.
В северной, офицерской части авиагородка, живут лётчики и техники двух полков - истребительного и бомбардировочного. Для них там построены финские домики, чтобы можно было жить со своими семьями. А в южной части - стоят длинные бараки-казармы. Здесь - царство солдат. На аэродром лётчиков возят на автобусах, солдат - на бортовых автомашинах. А если идти пешком - всё-таки далековато: от штаба до аэродрома - ещё 2 километра.
Офицеры-холостяки жили в общежитии рядом с казармой солдат. Но Русанову как командиру звена (начальник штаба ему был здесь "родной", вместе служили, "панте") дали маленькую комнату в финском домике, рядом с семьёй его нового штурмана Александра Зимина.
Жизнь на новом месте показалась Алексею поначалу скучной. Холостяки, проживающие в общежитии, втихую много пили, играли по ночам в преферанс. Семейные - сидели в домах и никуда, кроме кино, не ходили. Выйдешь из дому, а кругом - пусто, безлюдно, одни дома только стоят. Фильмы в клубе крутили старые, библиотека - была бедной, туда почти не заглядывал никто. Некуда было ходить и Русанову. И незнакомые ещё все, и до города далеко - 8 километров. Туда можно либо на поезде, либо на редком автобусе - дорога плохая, в ухабах, рытвинах. А зимой - сплошные сугробы, говорят.
Сначала на Мончегорск смотрел только издали. Выйдет из дому, станет возле сосны и смотрит. Воздух на севере чистый, как на ладони всё видно. 2 сопки там, на той стороне озера - Монча и Сопча. Высокие трубы металлургического завода виднеются, и белеют стены соцгородка на берегу Имандры. Издалека - красиво: будто и впрямь кусочек Швейцарии.
Красиво и по ночам - каждые 2 часа, в той стороне, где находился город, в полнеба занималось красное зарево. Это металлурги выпускали из мартеновских печей раскалённые шлаки. Но в городе Русанов ещё не был. Сначала сдавал экзамены по знанию района полётов, потом принимали у него зачёты по эксплуатации материальной части самолёта, вооружения. А затем пропал лётчик в истребительном полку - выпрыгнул где-то в тундре. Его искали с вертолётов всем миром целых 14 дней. Алексей участвовал в поисках тоже и узнал, что такое болотистая тундра, и вообще было время задуматься о многом. А главное, сильные впечатления от всего увиденного впервые подтолкнули его к написанию художественной повести о жизни северных лётчиков. Пропавшего лётчика так и не нашли; говорят, парень только женился.
Искали по квадратам. Иногда вертолёт садился, и лётчики разбредались километров на 10, с компасами в руках и ракетницами. Искали того парня и на болотах, и в чахлых тундровых лесах - мало ли куда мог человек приземлиться? А если повредил ногу или получил ранение во время катапультирования? Сигнальных ракет - не видно, костра – тоже не зажигал нигде. Значит, что-то с ним случилось всё-таки. Поэтому проверяли все подозрительные места. К тому же, выяснилось, что лётчик не взял в полёт ни пистолета, ни припасов, как это принято здесь, на севере. Всё сошлось в сплошной "закон пакости"!
Кругом были топи, пахло гнилью, вода была холодной, и тучами поднимались отовсюду комары. 4 часа побудешь в одиночестве, и то берёт оторопь, а человек уже 2 недели один. Жив ли? Решили, наконец, что погиб, и поиск был прекращён - дорого это. Приступили опять к учебным полётам.
Несмотря на то, что поиск лётчика был прекращён, Алексей не мог успокоиться и думал о нём по ночам: а вдруг ещё жив? Бредёт где-то один по болоту? Кто ему теперь поможет?..
Тогда поднимался с кровати, подходил к окну и смотрел в сторону тундры. Ночи всё ещё были светлыми - полярный день в небе! - что-то там, вдали, ему чудилось - какая-то живая точка. Смотрел, пока не начинало рябить в глазах. Закуривал и, сидя возле окна, думал, думал. А потом доставал рукопись и принимался писать.
Писалось ему здесь, на новом месте, хорошо – не мешал никто, ничто не отвлекало. Вот только библиотека ещё не пришла - послал контейнер из Африканды малой скоростью, жди теперь, когда придёт. Хорошо хоть учебники за 10-й класс с собой прихватил. В гарнизоне, действительно, работала вечерняя школа, организованная для офицеров. Алексею разрешили, как начнутся экзамены, сдать на аттестат зрелости экстерном. До экзаменов оставалось 3 недели, и он готовился дни и ночи - не хотелось упускать счастливый случай. Ведь окончил 9 классов всего - недоучка, с таким образованием никуда не сунешься.
Хорошо было и то, что заниматься самостоятельно он начал ещё в Африканде - ни алгебра, ни физика теперь его не страшили. С русским и литературой тоже обстояло всегда хорошо. Поэтому, когда начались экзамены, он сдавал их на пятёрки и четвёрки. С органической химией, правда, немного не успел и доучивал её перед самыми экзаменами. Тройка. Остальное всё было уже проще, и через месяц, бесконечно счастливый, он получил новенький аттестат. Словно гора с плеч свалилась, можно было поступать хоть в институт, хоть в академию, путь был открыт.
Успокоенный, Алексей стал интересоваться буквально всем - местной природой, историей края, новыми людьми, с которыми охотно знакомился и пытался понять их. Ему нравился мрачноватый на вид, громадина, командир полка. За внешней угрюмостью и не многословием угадывалась простая и добрая душа. Фамилия у полковника была под стать его росту и медвежеватости - Селивёрстов. Говорят, что после снятия с должности на Кавказе, у него пошаливает сердце и что он хочет списаться в запас, да всё что-то тянет, не может расстаться с авиацией.
Нравился Русанову и командир эскадрильи майор Булыжников - маленький, энергичный, умный. Отлично летал, умел делать заднее сальто, не снимая с себя сапог, много читал и любил о прочитанном поспорить. Ненавидел тупую армейскую исполнительность и неповоротливость. На последнем они с Русановым как-то быстро сошлись и зауважали друг друга.
А вот заместитель командира полка по политической части подполковник Резник показался Русанову дураком. На каждой политинформации, которую он частенько устраивал для солдат, долдонил об изобилии в стране и утверждал, что оно наступит через 3 года. Дело в том, что после смерти Сталина Маленков, занявший его пост, наметил 3-летнюю программу перестройки государственного хозяйства. И Резник, понимая это всё буквально, чуть ли не назначил солдатам число, после которого наступит полное изобилие. Над ним открыто смеялись, но он то ли не замечал этого, то ли не понимал. Глаза у него были тусклыми и ничего не выражали, кроме показной преданности партии и возложенной ею на него великой и ответственной миссии. В этом он был похож на охотничьего пса, которому кидают щепку и велят принести. Он несёт её с чувством исполнения события исторической важности. Внешне же был приятен: красивая шевелюра, нежная холёная кожа на лице, сочные губы. Портили вид только глаза, придавая облику мёртвое, бессмысленное выражение.
Когда газеты и радио известили страну о "Берлинском путче", который был мгновенно подавлен благодаря высокой инициативе советских офицеров и самостоятельности генералов, принявших решительные меры, не дожидаясь распоряжений из Москвы, Резник прокомментировал эти события по-своему:
- Не хотят по-нашему жить капиталисты, но мы – их заставим!
Пришлось после него парторгу брать слово и выступать перед солдатами долго и нудно, чтобы сгладить впечатление от речи дурака-начальника, считающего народ ГДР капиталистами. Однако этого начальника вот уже много лет держали в армии, не увольняли и не понижали в должности. Ему платили огромные деньги, чтобы вёл свою работу и дальше - воспитывал. Офицеры, стоявшие в сторонке и всё слышавшие, опустили головы - уши их горели от стыда. И только благообразному Резнику всё было ни по чём: стоял на кривых ножках уверенный, непоколебимый, готовый кричать ура. У него была странная кличка - "Поршень".
Острое любопытство вызывали у Русанова и офицеры его звена. Должность старшего лётчика занимал маленький и щуплый лейтенант Ручков - тихий незаметный парень. В первом же проверочном полёте Русанов, сидевший в передней инструкторской кабине, сказал:
- Ну, Коля, считай, что меня - нет! Делай всё сам…
- Слушаюсь, - ответил лётчик и приступил к запуску двигателей.
В зоне для пилотажа Ручков выполнил мелкие и глубокие виражи, 2 боевых разворота, спираль. Сделал всё чистенько, аккуратно - старался. И Русанов подумал: "Ладно, посмотрим теперь, как ты поведёшь себя в сложной обстановке?" Резко убрав газ левому двигателю, он прокричал:
- Отказал двигатель! Полёт и посадка - на одном работающем!
Лётчик старался не потерять высоту и, заботясь только об этом, не замечал, что прижимается всё ближе к аэродрому. Русанов молчал, видя ошибку. Ручков же понял свою оплошность поздно, когда почувствовал, что надо сильно заваливать крен, чтобы выйти в створ посадочной полосы и начать снижение. Заход не получался, машина шла с отклонением от курса посадки на 20 градусов. Пришлось Ручкову подворачивать, про снижение он забыл, а тут уже и закрылки пора было выпускать, уточнять расчёт, и высота "лишняя". Он убрал газ и стал круто снижаться. Разогнав большую скорость, увидел, что сильно промажет, приземлится лишь на середине полосы, скорость на торможении погасить не успеет - не хватит полосы, и тогда - авария. Значит, надо уходить на второй круг. И Ручков, зная, что у него оба двигателя исправны, по привычке начал давать газ обоим двигателям. Русанов зажал сектор газа "отказавшего" двигателя и не дал вывести обороты - уходи, мол, на второй круг на одном, коли не сумел рассчитать. Лётчик растерялся:
- Что`, садиться?..
- А если бы меня не было, а двигатель - не работает: что бы ты делал? Уходи на второй круг!
- Вы что`?!. На одном?!.
Русанов, почувствовав, что машина задрожала и вот-вот начнёт валиться на крыло, взял управление в свои руки и чуть отжал штурвал от себя. Прикрикнул:
- Не мешай! Пусть нарастает скорость!..
Продолжая следить за землёй и углом планирования, он поставил пульт шасси на уборку. Перед самой землёй убрал угол планирования, переведя машину в горизонтальный полёт, и сообщил по радио:
- Уходим на второй круг на одном! Учебно…
Затем перевёл машину в набор. На высоте 150 метров убрал закрылки. И тогда уже спокойно сказал лётчику:
- Видишь, ничего страшного. Тяги одного двигателя - вполне достаточно, чтобы лететь с набором. Дальше - выполняй полёт по кругу сам и не прижимайся близко к аэродрому. Понял теперь свою ошибку?
Лётчик обиженно молчал.
- Ну, и дурак, - отреагировал Русанов. - Если бы ты произвёл посадку, самолёт был бы разбит!
Лётчик опять промолчал. Русанов усмехнулся:
- Ладно, молчание - знак согласия. Садись!
После посадки они зарулили на стоянку, и Русанов ещё раз, только теперь уже с подробностями, разобрал ошибку своего лётчика и поставил ему за полёт тройку. Тот и вовсе обиделся: с тройкой к самостоятельным полётам никто не допустит, значит, начнутся провозные полёты, а потом - опять зачёт.
Вторым лётчиком в звене был лейтенант Черевков, весёлый и нагловатый малый, каких пруд пруди на каждом аэродроме. Этот в зоне пилотажа делал всё лихо, но не аккуратно, с большими отклонениями от нормы. "Ах, ты, самоуверенный какой! - подумал Русанов. - При ясном небе - так сможет и дурак! Посмотрим, как ты будешь с такими размахами - в слепом полёте?"
Взяв управление на себя, Алексей набрал ещё 1200 метров и вогнал машину в облака.
- Бери управление и выполни 2 виража с креном 15! - приказал он.
- А я - в облаках ещё не летаю, - заявил лётчик.
- Выполняй! - повторил Русанов. - Облака - не спрашивают нас, летаешь ты или нет? Они - могут появиться неожиданно!
Через полминуты лётчик упустил машину в большой крен и не мог справиться - машина зарывалась всё глубже, глубже и вошла в крутую спираль.
- По-моему, падаем? - забеспокоился лётчик.
- Верно, - согласился Русанов. - Но ты же - в светлом полёте не научился плавно работать рулями? Учись вот теперь, авось пригодится!
Лётчик дёргал штурвал, ничего не получалось. Двигатели работали на полную мощность, и скорость выросла до 1000 километров. Русанов молчал.
- Командир! - тревожно, но стараясь быть "хладнокровным", заговорил Черевков. - А если внизу под нами Хибины?!.
- Вот как? Значит, у тебя - есть благоразумие. Это на будущее - хорошо. Молодец…
Русанов взял управление, убрал двигателям газ, легко вывел машину из левого крена и перевёл её в горизонтальный полёт. Когда скорость стала подходить к 600 километрам, он начал плавно выводить двигателям обороты до крейсерских. Стрелки пилотажных приборов замерли на своих местах. Русанов сказал:
- Смотри, сейчас буду выполнять глубокий вираж!
- Командир, но ведь в облаках - глубокие запрещены!
- Знаю. Хочу показать тебе, что может лётчик, если он подготовлен.
Русанов плавно увеличил крен до 60-ти градусов, и машина не теряла ни скорости, ни высоты, и все стрелки приборов словно застыли на своих местах. Вираж был классный. Шарик координации разворота стоял в центре.
- Вот это да! - вырвалось у Черевкова.
Русанов вывел машину из виража, дал полный газ и слегка отжал штурвал, чтобы резко наросла скорость.
- А теперь - боевой разворот!
- Командир, вы что?!.
Русанов плавно ввёл машину в левый крен и потянул штурвал на себя, следя за тем, чтобы не завалился силуэт самолётика на авиагоризонте - он тренировался так под колпаком много раз: не для хвастовства, для себя. А теперь его подмыло вот показать этому "сосунку", что умеют настоящие лётчики. Но главным был всё-таки педагогический расчёт: лётчик запомнит такое навсегда и начнёт оттачивать своё мастерство, чтобы сравняться с учителем. Утешало и то, что Черевков вряд ли потом решится сам на боевой разворот в облаках: для этого мало одной храбрости, необходимо филигранное мастерство. А такого у него не будет ещё лет 5.
Когда Русанов закончил боевой, Черевков взвыл от восторга:
- Молодец, командир! Я всё понял…
- Ну и хорошо. Только не болтай об этом. Хорошие лётчики, запомни, сильны не языком, а делом. Учись! Я тоже когда-то ничего не умел.
Русанов вытер на лбу пот и отдал управление лётчику:
- Выходи из облаков. Работай рулями плавно.
Когда вышли из облаков, Русанов убрал газ правому двигателю и приказал:
- Посадка на одном!..
Черевков построил заход уверенно, но приземлился грубовато, с перелётом. Русанов поставил тройку и ему. Недовольным остался и этот.
На разборе полётов Русанов не корил своих лётчиков, не распекал и не жал на самолюбие. Только очень долго и подробно объяснял им их ошибки. А под конец сказал:
- Северные лётчики должны пилотировать чисто, без сучка и зазоринки, иначе здесь долго не продержаться. Поэтому мы должны учиться в каждом, самом пустячном, полёте и выжимать из него для своей пользы всё, что возможно. Только так можно довести свою технику пилотирования до совершенства. Поняли?
Лётчики промолчали.
Русанов, закуривая, спросил:
- Так, значит, обиделись? Ну, ладно, пообижайтесь пока… А моя цель - чтобы не обижались потом ваши родители на меня.
Лётчики переглянулись. Черевков ядовито спросил:
- А вы что, уже и с ними познакомились?..
- Пока нет, - не обратил внимания Русанов на колкость. - Но с Василием Максимычем - хотелось бы встретиться и поговорить кое о чём…
- О! Вы даже знаете, как моего отца звать? И о чём же это вам хотелось бы с ним?..
- Как ваш командир звена - я обязан знать не только вас, но и ваших родственников. Ваши личные дела - я читал в штабе. А поговорил бы я с твоим отцом - чтобы получше тебя знать - о твоём характере. Пижонство - это ведь, бывает, и показная штука. За которой стараются скрыть застенчивость, а может, и доброту.
- Товарищ командир, а о себе вы нам ничего не скажете?
- Правильно, обязан и о себе…
Русанов коротко рассказал свою биографию: на каких самолётах летал, в каких условиях, какой налёт. Откуда родом, сколько лет уже служит, и где служил.
- Если есть какие-то вопросы, задавайте, - закончил он.
Вопросов задавать не стали, показывая всем видом, что "поживём-де, сами увидим, что ты за птица; а в вопросах - проку мало". Тогда начал задавать вопросы он: знают ли своих солдат? Что знают? Есть ли в звене люди с норовом? Оказалось, что есть и такие. Моторист Матвеев, например. Не хочет служить, грубит, плохо подчиняется.
Русанов, занеся фамилию Матвеева в записную книжку, пообещал, что разберётся, в чём там собака зарыта. И неожиданно задал вопрос не по теме:
- А чего не женитесь?
- Так вроде бы рано ещё, - ответил Ручков и улыбнулся.
- А чего вы сами?.. - спросил Черевков.
- Не нашёл подходящей невесты. Если познакомите с хорошей, женюсь, - отшутился Русанов.
Черевков немедленно застолбил:
- А вы - приходите к нам в общагу. Выпьем, поедем в город… Там - с девочками познакомим.
- Нет, Валера, выпьем мы с тобой – 18-го ноября. А пока - пить не будем: нет повода, - уклонился Русанов от тесного знакомства. И хотя никогда ханжой не был, из опыта уже знал, пить вместе с подчинёнными без серьёзного повода - не получится нормальных отношений на службе. Хватит с него Сашки Кирюхина.
- А что у нас будет 18-го ноября? - спросил Черевков.
Настала очередь изумиться Ручкову:
- Вот чудик! Твой же день рождения!..
- Фу, чёрт, и верно! - рассмеялся Черевков. И тут же перешёл в наступление: - А вы - что, боитесь свой авторитет подорвать?
Русанов хотел оборвать нахала, но передумал.
- Так авторитета, я вижу, ещё нет? Вот поработаем вместе, полетаем - тогда и посмотрим: подходим ли мы для застольной беседы? За столом - надо сидеть с тем, кого уважаешь. Так что, братцы кролики, не обижайтесь пока. Дешёвого авторитета - не хочется…
Неожиданно разговорился застенчивый Ручков – даже румянец на щеках выступил:
- Вы тоже, товарищ командир, не обижайтесь на нас. Как-то не так всё получилось.
- Бывает. Я не обижаюсь, с этим - тоже торопиться не следует. Скоропалительность - плохой помощник. Так что, давайте, не будем спешить ни с дружбой, ни с обидами. Договорились?
- Согласен! - горячо сказал Ручков.
- Ладно, там видно будет… - пообещал Черевков с плутоватой хитрецой в голосе. - Мы не набиваемся…
Русанова позвал техник звена, и Алексей ушёл, извинившись. А Ручков с укором спросил Черевкова:
- Ты чего на него взъелся?!
- А чего? Я ничего… - Черевков изобразил на лице невинность.
Молодые лётчики принялись обсуждать, хороший новый командир звена или так себе?
- По-моему, хороший, вежливый, - сказал Ручков. И добавил: - А главное - умный.
- А по-моему - много на себя берёт! – упрямился Черевков.
Оба ещё не ведали, чтобы узнать человека и судить о нём, нужно немало времени. Такова жизнь. Но жизни они не знали тоже - по молодости.
9
Николай Лодочкин, подавая документы в университет, скрыл, что его отец сидит в тюрьме - написал только одну фразу, которую по совету Тура занёс и в анкету, когда поступал на работу в райком: "Отец - Юрий Кононович Лодочкин, 1902 г.р. С семьёй не проживает. Где находится в настоящее время, не известно". Всё, с отцом было покончено.
Потом было покончено легко и просто с вступительными экзаменами. Абитуриент Лодочкин подходил к столу и смотрел, как кто-нибудь из экзаменаторов "поправлял" разложенные билеты. Один билет лежал после этого криво - это и был "его" билет, с вопросами, на которые он был готов отвечать. Оставалось только взять и разыграть спектакль "подготовки" и самого "экзамена". Если надо было что-то написать, он брал чистый лист и писал. Никаких шпаргалок. Все "экзамены" были "сданы" на пятёрки.
С 1-го сентября началась его учёба на вечернем отделении исторического факультета. Группа была стандартной - 25 человек: 17 парней и 8 девушек. Правда, некоторые из них были замужними, но Лодочкина это не интересовало теперь: стали приходить письма от Жанны.
Мало кто интересовался и Лодочкиным: на вид - серый, внутренне - пустой. Его быстро оставили в покое. Да и уставали все после работы на своих производствах, поэтому на лекциях не отвлекались на постороннее. А после занятий уж и вовсе - голодные, устремлялись к автобусам, трамваям: спешили попасть скорее домой.
Один Лодочкин не спешил - на занятия приходил с бутербродами. Да и общежитие, в которое Тур пристроил его, было от университета недалеко - он любил пройтись по бульвару пешком. Смотрел на вечерние фонари, витрины, вдыхал тёплый осенний воздух, заглядывался на далёкие звёзды и был благодарен за всё Павлу Терентьевичу. Если бы не он, не был бы Николай ни инструктором райкома, ни студентом. А кто мог бы подумать ещё 3 года назад, что Павел Терентьевич станет таким человеком - вторым секретарём райкома! Может, с его помощью удастся и Николаю пробиться в большие люди? Глаза его счастливо туманились, лицо делалось умиленным.
В этот вечер Лодочкин неожиданно остановился возле кафе, работающего до 23 часов. Глядя в огромное окно-витрину, он заметил красивых девчонок - ели ложечками мороженое из ваз, смеялись. Рядом с ними был ещё столик - там одиноко сидел Василий Левчук, однокурсник. "Очкарик" был ещё сопляком - поступил учиться после 10-летки. Из-за туберкулёза лёгких его не взяли в армию, он устроился на работу в типографию корректором, и вот сумел пробиться ещё и сквозь конкурс. Высокий, с впалой грудью и серым невыразительным лицом, он был, как и сам Лодочкин, молчаливым и застенчивым и ни с кем не дружил. Свои прямые рыжеватые волосы он зачёсывал назад, открывая невысокий и почему-то морщинистый лоб. За стёклами очков, как в аквариуме вспугнутые рыбки, плавали его серые, напряжённые глаза. Парень этот всегда о чём-то мучительно думал, думал - должно быть, о тревожном и невесёлом. Наверное, от этого и завелись у него ранние морщины на лбу.
И хотя Левчук был много моложе Николая и вызывал в нём даже неприязнь своим видом - как-то не по-хорошему, по-свинячьи был курнос (к большим очкам в чёрной оправе это, ну, просто никак не шло!) - тем не менее, Николаю захотелось поговорить с ним сегодня. Может быть, чем-то утешить или ободрить. Он угадывал в нём душу, похожую на свою: тоже истерзанную, несчастную. У них и фамилии начинались на "Л", в классном журнале стоят рядом. А главное, Николай никогда ещё и никого не утешал - всё больше его. И он решительно вошёл в кафе и направился к столику Левчука.
- Не возражаешь? - спросил он, присаживаясь. - Ждёшь мороженое?..
- А, это вы? - словно бы испугался Левчук. – Да вот, жду…
Подошла официантка и поставила перед Левчуком вазочку. Николай, пока ещё не ушла, попросил:
- Девушка, мне - тоже. 150 пломбира.
Женщина удалилась, шлёпая по кафелю пола домашними туфлями, надетыми на голые ноги. Они грубо выглядывали из-под её короткого белогрязного халата. И Николай, брезгливо морщась, спросил:
- Ты что, здесь где-то близко живёшь?
- Да, на Короленковской.
- С родителями?
- Нет, у тётки.
- А где же родные?
Левчук поддел ложечкой из вазы мороженое и, не глядя на Лодочкина, но и не начиная есть, а держа ложку на весу, ответил:
- Отец - погиб на войне. Мать - осталась в селе.
- А тётка у тебя - по отцу, что ли?
- Нет, мамина сестра. В городской библиотеке, в читальном зале, работает. Может, видели? Седая такая… очень худая.
- Я туда ещё не ходил, - сказал Лодочкин.
- Там - хорошо… - Левчук проглотил с ложечки. - Можно готовиться к лекциям. Ей - скоро на пенсию.
- Кому? - не понял Лодочкин, отвлекаясь на подошедшую официантку.
Левчук промолчал.
- А, тётке, что ли?.. - Лодочкин тоже приступил к мороженому. - Старая, значит?
- Нет, 53. Вы - "Наполеона"… Тарле - уже прочли?
- Нет, ещё не достал. А что?
- Интересный был человек. Маленький, из бедной семьи - а как пробился!..
Лодочкин с любопытством уставился на сокурсника. Теперь он почему-то казался ему интеллигентом. Не верилось, что парень - из села. Только вот манера говорить - была у него странной. Какие-то убегающие всё время, ускользающие глаза. Совершенно не выдерживал встречного взгляда.
Неожиданно для самого себя Николай продолжил:
- Может, возьмём шампанского по бокалу?
- Вы любите шампанское? - оживлённо удивился Левчук.
- Люблю. А что?
- Я - тоже люблю. Такое прекрасное вино! А многие - не хотят… А я вот - водку пить не могу.
Николай сходил к стойке буфета и вернулся с двумя бокалами пузырящегося, играющего вина. Левчук отпил сразу полбокала, с жадностью - словно у него был не проходящий жар. Через минуту он уже слабо зарумянился, заблестели глаза.
Из кафе они вышли вместе. По бульвару прошла поливальная машина, и асфальт мокро и темно блестел, отражая в лужах огни уличных фонарей. Чёрные стволы акаций таинственно замерли. И таинственными казались проходившие мимо женщины - неведомые, каждая со своей тайной. После них оставался в воздухе тонкий запах нежных духов. Этот воздух зашептался о чём-то с листьями, взволновал. Было тепло. В чёрном небе мерцали зелёные звёзды. Куда-то хотелось… Не хотелось оставаться одному. И Лодочкин вздохнул.
- Коля, у вас есть девушка? - негромко спросил Левчук.
- Нет, здесь нету, - с грустью ответил Лодочкин.
- У меня нет тоже, - эхом отозвался Левчук. - Никогда не было…
Лодочкин всё больше проникался сочувствием и непонятной жалостью к этому одинокому и неуверенному в себе парню. Ему захотелось с ним дружить. Может быть, опекать его - больного, слабого. Делиться с ним печалями - с Туром не поделишься. А этот - чуткий, поймёт. Робкие - всегда понимают…
Возле Короленковской они долго стояли, пожимали руки и, наконец, распрощались с чувством необходимости друг другу. А может быть, с чувством какой-то незаконченности, ощущения необходимости продолжения чего-то. Может, дружбы? Лодочкину казалось, что теперь он - уже не так одинок в этом чужом городе, где тепло в сентябре, живут благоухающие женщины и у всех есть свои тайны.
В общежитии его ожидало письмо от отца. Отец писал из лагеря, находящегося где-то аж под Норильском, где холодно и нет волнующих ночных запахов. Сердце у Николая почему-то упало, и дрожали руки, когда вскрывал конверт, а затем стал читать письмо.
Отец жаловался, не осталось зубов, тяжело болен. Просил прислать хоть немного денег, чтобы дать санитарам и фельдшеру, у которых теперь лежит в бараке. Письмо было плаксивое, длинное. Отца было жаль. Но пуще жалости прожигал душу страшок: зачем он пишет ему сюда, на общежитие? Не мог, что ли, через мать известить? А если бы его письмо попало в чужие руки? Ни о чём не думает, старый дурак! Возьмут вот, турнут из райкома, и прощай тогда всё будущее…
Тут же решил, что денег пошлёт. Но попросит отца не писать ему больше сюда. Пока не наладится у него здесь своя жизнь. Нельзя же вот так, в самом деле!..
Жалость к отцу сменилась злостью, непонятной обидой. А тут ещё в тумбочке ничего, кроме колбасы и кефира не оказалось. "Ему там, видите ли, тяжело. А мне здесь - сладко, что ли? 28 лет скоро, а я - и жизни-то ещё не видел! Ни хрена эти старики ни о чём думать не хотят - только о себе…"
Не знал Лодочкин, что его отец умирал на тюремной больничной койке от прободной язвы желудка. Если бы знал, может, не сердился бы. Да и пожаловался-то ему отец единственный раз в жизни, когда уже стало невмоготу.
10
На высоте 9000 метров Русанов дошёл до расчётной точки в Баренцевом море, развернул свой бомбардировщик на обратный курс и залюбовался береговой чертой Кольского полуострова впереди. Издали она была похожей на извилистую беловатую кайму. Берег в районе мыса Святой Нос природа создала из сплошных скал, и волны, сшибаясь с гранитом, всегда разбивались и пенились. Пустынное море внизу, безлюдный район впереди создавали в душе ощущение полного одиночества в этом северном крае, где ничего не менялось вот уже тысячи лет. Водная и береговая пустыня, вечная тишина и собственная затерянность в этом мире невольно настраивали на мысли о том, что ты - песчинка в небе, а вокруг - Бесконечность. Зачем всё, не понять…
- Командир! - позвал штурман из передней кабины. – Доверни влево на 5, чтобы выйти на Гремиху. От Гремихи - пойдёшь на приводную аэродрома.
Гремиха - это единственный населённый пункт рядом с устьем небольшой реки Иоканги. Подворачивая на это рыбацкое село в 6 десятков дворов, Алексей, оторвавшись от своих мыслей, заметил в воздухе странный серый предмет, похожий на луковицу, вытянутую книзу. Внимательно вглядываясь и приближаясь, он ошпарено подумал: "Да это же - американский воздушный шар! Вот он, какой на самом деле!.."
Из сообщений командования на предполётных подготовках Алексей знал, что американские спецслужбы, расположенные в северо-восточной части Норвегии на двух пустынных островах, начали запускать в сторону Кольского полуострова, на Архангельск и дальше, куда удастся долететь, воздушные шары, начинённые так называемой "антисоветской литературой". В гондоле каждого такого шара установлено автоматическое устройство, которое выбрасывает вниз через каждые 5 часов полёта очередную порцию брошюр, отпечатанных на русском языке. Иногда эти шары опускались с недосягаемой для наших истребителей высоты на досягаемую. Тогда аэродромные радары, следящие за шарами, сообщали об этом на командные пункты, те поднимали в воздух дежурные звенья истребителей, и начиналась охота. Ещё Алексей знал от лётчиков-истребителей, служивших с ним на мончегорском аэродроме, что за каждый сбитый диверсионный шар им обещано вознаграждение в размере 5 тысяч рублей. Однако эти шары пролетали над Кольским на слишком большой высоте, и сбить хотя бы один из них никому ещё не удалось. Но где-то под Новосибирском, будто бы, уже сбивали.
"А тут - сам вот опустился!" - обрадовался Алексей и, переключив рацию на канал службы постов наземного наведения, доложил:
- Я - "Сокол 406", вижу в районе Гремихи шарик соседей с норд-веста. "Лестница" – 9100, наводите!
На призыв Алексея откликнулся какой-то близкий к нему радар - уж очень хорошо был слышен его голос.
- 406-й, 406-й, я - "Глаз"-3", "Глаз"-3", как меня слышишь?
- Хорошо слышу, 406-й.
- Значит, так, "6-й", работай - на поражение! Маленькие - ещё не поднялись, "посылку" - мы только обнаружили. Подойдут, помогут тебе, если не справишься сам. Как понял?
- Понял, работать на поражение, я - "406-й".
- "6-й", "ручей" тебе - 194, ты идёшь почти правильно, но - доверни чуть левее. Как понял?
- Понял, понял! - радостно откликнулся Русанов, отпуская кнопку радиостанции и нажимая поочерёдно на пневмоклавиши перезарядки пушек, сначала на левую, потом на правую. Затем вытянул на себя боевой прицел, установленный чуть выше приборной доски. Он перекрывал ему теперь своими золотистыми кольцами с градуировкой и ромбиками обзор на лобовом стекле кабины. Алексей знал, цель - в данном случае воздушный шар - имеет размеры 80 метров в длину и 30 по ширине. При подходе к шару на расстояние 600 метров нужно загнать его силуэт в золотистую окружность, затем вращением рукояти на прицеле обрамить силуэт ромбиками, повести носом фюзеляжа по направлению движения шара, и открыть огонь на поражение. Пушки, как только будет надо, выстрелят сами - сработает автоматика.
Алексей подошёл к шару и увидел его полностью - вот он! Опутан весь не то верёвками, не то капроновой сетью. Алексей вспомнил, что на левой пушке у него установлен фотокинопулемёт для стрельб по учебному "воздушному конусу". Стрельбы эти не состоялись вчера из-за облачности, но "фэ-кэ" с пушки не снят, и Алексей включил его в работу. А в следующие секунды шар-враг уже загорелся от попавших в него снарядов - видимо, взорвался газ - и надо было резко уходить от него в сторону, чтобы не столкнуться с этим горящим факелом, падающим вниз.
- Ур-р-а-а! - закричал Алексей, ошалев от радости. И тут же сообщил "Глазу"-3" о том, что задание выполнил и цель уничтожена.
Кричали "ура" и штурман, который всё видел, и радист, который ничего не видел, сидя в самом хвосте, но уже всё знал от штурмана. Ну, а главные поздравления были, конечно, потом, на земле, когда "аэрофотики" проявили в лаборатории киноплёнку и увидели кадры с горящим шаром и точным (до секунды) временем в уголке каждого кадра, где автоматически фотографировались в виде окружности с циферблатом часы, установленные на фотокинопулемёте.
Радость Алексея и ликование по поводу везенья не закончились одним денежным вознаграждением. Через месяц ему повезло ещё раз - присвоили очередное звание "капитан", что явилось для него полной неожиданностью. Обычно офицеры узнавали о таких повышениях заранее. Начинался так называемый "аттестационный период", командиры эскадрилий писали на имя командира полка "докладные" о том, что такие-то их лётчики, техники и штурманы выслужили в своих званиях полагающийся им срок и достойны присвоения очередных воинских званий в соответствии с занимаемыми ими должностями. К "докладным" присовокуплялись положительные "аттестации" на каждого офицера, командир полка их утверждал и передавал все эти документы начальнику строевого отдела полка. Тот сверял, соответствует ли должность, занимаемая каждым офицером, его новому званию, на которое он аттестован (командир звена, например, мог расти до капитана, а командир эскадрильи до майора), и готовил после этого всю кипу документов к отправлению в штаб дивизии. В штабе дивизии эти документы тоже утверждались, накапливались по мере их получения из всех полков и после всего этого отправлялись в Петрозаводск, в штаб Воздушной Армии, которой командовал генерал-лейтенант Изотов. Такое происходило раз в году, обычно осенью. Командующие Воздушными Армиями имели право присваивать звания своим офицерам только до подполковников. "Полковников" и "генералов" присваивала Москва.
Генерал-лейтенант Изотов был командующим, который не любил подписывать целый мешок документов на присвоение офицерам очередных званий, и каждый год затягивал эти "присвоения" до полугода - такой уж был норов у человека. В дальних частях, таких, как на Кольском полуострове или под Архангельском, никто из рядовых офицеров ни разу не видел этого генерала, но, зная о его норове, дружно ненавидели. О нём ходили разные, но не противоречивые, разговоры: "Заядлый охотник, бабник и рыбак. Ни одна крупная охота или рыбалка не обходятся без него. При его штабе есть даже неофициальная "служба", состоящая из опытных егерей, рыбаков и лесных банщиков с самоварами и девками-доброхотами".
"Любит изображать из себя Сталина: уж если что-то скажет или пообещает, то решения своего не изменит даже в том случае, если оно безумно".
Имя у этого самодура было, как у покойного вождя международного пролетариата - Владимир. Свою подпись на документах он изображал так: "Вл. Изотов". За что и приобрёл кличку: "Вэ-эЛ". "Вэ-эЛ" идёт!", "Вэ-эЛ" к нам едет!" И если этот "Вэ-эЛ" прилетал в какой-нибудь полк без своих егерей или без рыбаков и девок, там тотчас же организовывали ему всё это из местных и кидались искать, у кого есть самовар ("Вэ-эЛ" пил чай только из самовара) и где водятся доступные "курвопадки".
Была у Изотова и ещё одна кличка - "Иезуитов". Этой наградили его за паскудную привычку задерживать очередные звания.
Всё это Русанов о генерале слыхал, но он не интересовал его совершенно - не было причины. И вдруг на все Военно-Воздушные Силы СССР прогремел случай, произошедший из-за самодурства "Вэ-эЛа". Для самого генерала он закончился позором, а вот Русанову из-за него повезло. Видно, недаром родилась на Руси поговорка: "Кому - война, а кому – мать родна". Волею этого случая Русанов был представлен пред грозные очи маршала Жукова, прилетевшего на Кольский полуостров разбираться в чрезвычайном происшествии. Однако на Русанова из его очей полыхнули не молния и уничтожающий гром, а удивление, заставившее маршала не только запомнить фамилию Алексея, но и сохранить в своей перегруженной памяти светлый образ понравившегося ему лётчика…
В тот укороченный рабочий день (была суббота) шифровальщик штаба Воздушной Армии в Петрозаводске капитан Терехов долго возился над расшифровкой телеграммы из Москвы, поступившей к нему под грифом "совершенно секретно". В ней сообщалось о том, что в воскресенье, то есть, завтра, с аэродрома на севере Англии взлетит на высотном бомбардировщике подполковник британских ВВС Петушков и возьмёт курс на Кольский полуостров с выходом на все его стратегические военные аэродромы. Задача у пилота Петушкова сфотографировать эти аэродромы, начиная с Североморского, и закончив аэрофотосъёмку аэродрома Алакурти на юге, вернуться обратно на базу через воздушные пространства Финляндии, Швеции и Норвегии. О самом пилоте Петушкове Дмитрии Васильевиче сообщалось, что он уроженец Смоленской области, находился с 1943 года в германском плену в концлагере, который отошёл после разгрома Германии к оккупационной зоне Великобритании, где и был завербован как бывший лётчик СССР на службу в Англии. Далее советский разведчик "Икс" (так был назван этот человек, вышедший в эфир на внеочередную, не запланированную радиосвязь, чтобы сообщить в Москву о вылете предателя и его маршруте), рискуя жизнью, предупреждал, что самолёт, на котором полетит Петушков, способен набрать высоту 19 тысяч метров и потому может быть перехвачен только во время проведения аэрофотосъёмки, если над Кольским полуостровом появится облачность не менее 6 баллов. Пилот будет вынужден снизиться под облака и станет досягаемым для наших истребителей.
В конце телеграммы следовал приказ министра Обороны СССР: усилить утреннее дежурство в воздухе над всеми аэродромами Кольского полуострова и сбить вражеский самолёт в случае его снижения на досягаемую высоту. Время появления врага над Кольским без опознавательных знаков спланировано на рассвете, когда будет самое удобное для аэрофотосъёмок, "косое", солнце.
Заканчивался приказ простыми и ясными словами: "В случае, если вражеский самолёт-нарушитель будет сбит над советской территорией, а его экипаж выбросится на парашютах, наземным службам обеспечить захват экипажа до пересечения границы живьём".
Текст секретной шифровки был длинным, а главное, интересным для Терехова. Капитан даже представил себе не только русского лётчика Петушкова, которому теперь было уже 35 лет, но и советского разведчика "Икс", который каким-то образом всё узнал о Петушкове и, очевидно, ему пришлось выйти на рискованную радиосвязь в последний момент, чтобы советские лётчики успели встретить Петушкова в воздухе, если будет облачность. Наверное, молил там Бога, чтобы тот послал эту облачность над Кольским. Одним словом, в скучной жизни шифровальщика Терехова ещё не было такой интересной и такой трудной расшифровки, заставившей его потратить много времени и даже пофантазировать: как предатель будет взлетать где-то ночью с аэродрома в северной части Англии, как он будет волноваться, подлетая на рассвете к покинутой им родине, а там его встретит сначала облачность, а потом и наши лётчики, ждущие его с заряженными пушками под самыми облаками. "Ну, гостюшка, получай-ка свинцовый гостинец!.."
К сожалению, капитан Терехов умел красиво фантазировать, но совершенно не был готов к разговорам с высоким начальством, которого всегда боялся, будучи тихим и робким штабником нижнего ранга. А тут ему предстоял доклад самому командующему, да ещё спешащему на охоту где-то в далёком лесу, с баней и девками. У него и ружьё уже было с собою и любимая собака, и трое штабных попутчиков, успевших переодеться для жизни в лесу. Оставалось лишь спуститься всем вниз, на первый этаж, пройти с ружьями и собаками к своим машинам, шофёры подвезут честную компанию к вертолёту за городом, и начнётся для всех красивый мужской праздник.
Обо всём этом знал начальник шифровального отдела и прямой начальник Терехова майор Валяев, когда подчинённый явился к нему с расшифрованной телеграммой из Москвы и доложил:
- Товарищ майор, вот расшифровка телеграммы из министерства обороны для нашего командующего. Очень важная и совершенно секретная!
- Вот и хорошо! - обрадовался майор возможности подставить командующему вместо себя своего подчинённого. - Беги вниз, - он выглянул в окно, увидел с высоты третьего этажа, что машины ещё стоят, продолжил: - сейчас там будет командующий, сам ему и вручишь!
- А почему - я?.. - испуганно спросил Терехов.
- Да потому, что ты - в курсе текста телеграммы и сможешь ответить на любой вопрос генерала. А я – этой шифровки ещё не знаю, читать - уже некогда: командующий сейчас уедет. Беги, пока не уехал! Сегодня - суббота, он на охоту собрался…
- Слушаюсь, товарищ майор! - Терехов сделал "кругом марш" и помчался из кабинета начальника вниз.
"Вэ-эЛа" он догнал уже возле его "Победы" с лающим от радости псом, разбрызгивающим слюну.
- Товарищ генерал! - прокричал Терехов, останавливая командующего. - Вам лично - срочная шифровка из Москвы!
- От кого? - обернулся Изотов с недовольным лицом рассерженного бульдога и злыми глазами змеи, собирающейся ужалить.
Терехов так растерялся, что проглотил даже фамилию министра Обороны, а назвал только фамилию отправителя телеграммы. И добавил:
- Из министерства обороны, товарищ генерал.
Изотов зло рассмеялся:
- Не знаю такого! - махнул Терехову рукой, договорил: - В понедельник покажешь шифровку… - Сел в машину вместе с прыгнувшим псом, проговорил уже шофёру: - Поехали!..
Фыркая и урча моторами, машины рванули с места и, обдав Терехова выхлопными газами, выехали со двора. Онемевший от ужаса шифровальщик стоял на месте, не представляя, что делать, а Изотов в это время, покачиваясь на заднем сиденье и поглаживая пса, размышлял: "Что может быть срочного для меня не из штаба ВВС, а из министерства обороны? Только 2 обстоятельства: сообщение о предстоящей войне или о каких-то боевых действиях на границе. Ни того, ни другого на территориях сопредельных с моей армией государств, насколько мне известно, не предвидится. Значит, до понедельника ничего не произойдёт, потерпит любое дело. Опять какая-нибудь политическая демагогия об укреплении дисциплины и бдительности…"
Терехов, опомнившись от первого шока, вбежал в кабинет Валяева и, объяснив, что произошло во дворе, посоветовал:
- Может, товарищ майор, надо связаться с командиром вертолёта по радио, чтобы тот доложил генералу, о чём тут идёт речь… - Терехов положил на стол своего начальника расшифровку.
Валяев, прочтя текст, побледнел, но совету Терехова не внял:
- Вы что, товарищ капитан, предлагаете рассекретить такой документ и передать его в эфир по радио? На весь мир?
- Ну, зачем же так, товарищ майор? Можно ведь сообщить генералу как-то косвенно о том, что дело очень серьёзно и ему нужно вернуться в штаб.
- Вы полагаете, что генерал Изотов изменит своё решение?
- Но ведь это - государственное дело!
- Хорошо, - согласился опытный Валяев, - вот вы и займитесь этим!
- Чем "этим"?.. - испугался Терехов.
- Возвращением генерала в штаб.
- Но почему я?..
- А кто, по-вашему, не сумел объяснить командующему суть дела сразу? Вот и исправляйте свою ошибку.
- Да он же и слушать меня не стал! Сел в машину, и только облачко от него…
- Ничего не хочу знать, товарищ капитан! Что там было и как? Объясняйтесь теперь сами…
- Как я с ним объяснюсь сейчас? Только в понедельник, когда будет уже поздно…
- Повторяю вам: я - ничего не знаю! Как хотите, так и действуйте… Надо было раньше расшифровку закончить! А вы - когда пришли ко мне?..
- За час до конца рабочего дня. Время ещё было!
- Да? - Валяев уставился на Терехова. - И вы сумеете это доказать генералу?..
Дальше, как любил говорить Терехов, всё пошло по "закону пакости". Он познал этот "закон" ещё во время войны на собственной шкуре, сделавшись робким на всю оставшуюся жизнь. И хотя войны теперь не было, но "закон" этот продолжал действовать - в России всегда всё получается почему-то именно по нему…
Никакого барражирования дежурных истребителей над Кольским полуостровом организовано не было в тот воскресный день, когда самолёт Петушкова появился на рассвете над советской территорией, закрытой, как всегда, облаками. Вынужденный снизиться до высоты 7000 метров, лётчик нервничал напрасно - в воздухе не было ни одного истребителя. Петушков сфотографировал аэродром в районе Рыбачьего, затем Североморск и направился к Тайболе, когда первые 2 пары "мигов" поднялись, наконец, в воздух и устремились в погоню, наводимые с земли своими радарами. Один из них кричал на своей волне: "Разрешите сбросить подвесные баки? Ухо-о-ди-ит, не могу догнать!.." Не получая ответа от руководителя полётами (тот делал вид, что не слышит, а сам решал дилемму, кто будет платить за подвесные баки, он сам или вычтут потом из зарплаты лётчика), лётчик сбросил, наконец, подвесные баки на свой страх и риск. И уже стал догонять врага без опознавательных знаков, но дать по нему залп из пушек не успел - кончился керосин в основных баках из-за работы двигателя на форсированном режиме. Пришлось лётчику катапультироваться над тундрой, а в итоге были потеряны не только подвесные баки, но и дорогостоящий самолёт. Свой, а не вражеский.
Над Мончегорском нарушителя границы догнала ещё одна пара истребителей, но сбить не смогла из-за того, что "не стреляли" совершенно исправные пушки - оказывается, впопыхах тревоги дежурные вооружейники забыли перед взлётом подсоединить к патронникам пушек ленты звеньев со снарядами.
А предатель Петушков уже спокойно подходил к аэродрому Африканда и фотографировал, затем вышел на Алакурти, опять сфотографировал и ушёл с набором высоты за облака в сторону Финляндии, затем Швеции и Норвегии и вернулся на свой аэродром целым и невредимым.
Расследовать бардак, произошедший на аэродромах, подчинённых генералу Изотову, прилетел из Москвы заместитель Булганина, прославленный маршал Жуков, возвращённый после смерти Сталина почти к прежней своей власти. Нрав у маршала был покруче, чем у "Вэ-эЛа", а ум намного светлее, и началось следствие…
На мончегорском аэродроме Жуков появился сначала у истребителей, а потом заехал и в штаб полка бомбардировщиков, где командиром был Селивёрстов, уже снятый однажды с этой должности, когда служил в Закавказье. Поэтому, когда Жуков его спросил: "Ну, что, полковник, у тебя здесь тоже бардак?", тот, чтобы спастись, неожиданно нашёлся:
- Никак нет, товарищ маршал. У нас - хотя мы и не истребители - есть уже сбитый в воздухе американский воздушный шар.
- Как это? - удивился Жуков, не веря. - Давай-ка, рассказывай, это интересно…
Селивёрстов рассказал.
- А не врёшь?! - строго спросил Жуков.
- Можно вызвать экипаж…
- Давай! Как, ты сказал, фамилия лётчика?
- Старший лейтенант Русанов, товарищ маршал!
- Смотри ты, и фамилия какая хорошая!
- Парень и внешне хорош! - похвалил командир полка, угадывая, что настроение у Жукова вроде бы меняется к лучшему. - К тому же - умный, толковый офицер… - Селивёрстов опять испугался: "Не переборщить бы! Вдруг Русанов оробеет и не понравится этому грозному маршалу…"
Жуков и Русанову показался грозным, когда привезли его срочно в штаб и поставили перед маршалом. Невысокого роста, коренастый, грубоватый на вид, маршал казался сердитым, с отвислыми от недосыпаний и затаённой скорби щеками. Солдаты говорили про него, что "хороший мужик, "свой" - всех угощал папиросами в курилке, шутил". А теперь вот - одни внимательные глаза чего только стоили! Вон как уставился ими, словно видит насквозь…
- Товарищ маршал, старший лейтенант Русанов по вашему приказанию прибыл!
- Вольно, лейтенант!
- Я - старший лейтенант, товарищ маршал.
Жуков усмехнулся, взглянув на обмершего Селивёрстова. Но к Русанову обратился уже без улыбки:
- Ты же вот - тоже не договорил моё звание до конца. Я - маршал… Советского Союза.
- Я подумал, что вы - разжаловали меня. Не предъявив даже, - добавил Русанов, сглатывая обиду, - никакого обвинения.
- Ох, ты какой!.. - удивился Жуков, разглядывая статного, симпатичного на вид, офицера. - Почему ты решил, что я - самодур?
Русанов молчал.
- Говори, не бойся… - поощрил Жуков.
- Слыхал от фронтовиков, товарищ маршал, что… будто бы случалось уже такое.
Жуков, наконец, улыбнулся:
- Да, случалось. Иногда. Но обвинения - я всё-таки предъявлял. Никого ещё не снимал не за дело. То есть, по дурости характера, что ли.
- Я верю вам, товарищ маршал Советского Союза! - твёрдо произнёс Русанов. - Прошу извинения…
- За что? - поднял голову Жуков и снова внимательно смотрел Русанову в глаза.
- Ну-у… за то слово… Хотя я так и не думал вовсе. Но я - не такой…
- А какой ты? - Жуков уже улыбался ему открыто.
- Ну-у… не грубый, что ли. Просто характер подводит иногда, когда вижу несправедливость.
- Как тебя звать?
- Алексеем Ивановичем, товарищ маршал Советского Союза.
- Трудно тебе придётся в жизни, Алексей Иваныч. Это - я по себе знаю.
- Да, - согласился Русанов серьёзно, - в армии служить нелегко.
- Служить - везде нелегко, запомни это. И характер - придерживай.
- Слушаюсь, товарищ маршал!
- Ладно, я тебя не за этим позвал… Ты, говорят, воздушный шар сбил?
- Так точно, товарищ маршал, было дело.
- А не врёшь?..
- Это легко проверить, товарищ маршал.
- Как?
- Есть фото-киноплёнка… - Русанов объяснил, что для учебной стрельбы по воздушному конусу устанавливают над пушкой и ФКП. В тот день ФКП стоял тоже - техник забыл его снять, а он вот вспомнил о нём и воспользовался.
- Ну, что же, поздравляю тебя, молодец! - Жуков пожал Русанову руку и отпустил его. Когда тот вышел, обратился к Селивёрстову: - Садись, полковник, закуривай… Один ты порадовал меня своим лётчиком. Хороший парень! Холостяк, что ли?
- Холостой, товарищ маршал.
- Ну вот, а женатые, умудрённые жизнью мужи уезжают на охоту, вместо того, чтобы организовать отпор противнику! Парятся там в бане… Я его выпарю теперь так, что долго не забудет бардак, который он здесь развёл. Наш разведчик в Англии – рисковал жизнью, выйдя на незапланированную радиосвязь, чтобы сообщить нам о вылете, а какой-то самодур… - вот кто самодур, а не я! Мы его снимем с этой должности, и это будет по справедливости! А Русанова - надо поощрить… Представь его к присвоению капитана…
Такой был разговор.
Жуков уехал в Москву, а новый командующий Воздушной Армией, принявший дела у генерала Изотова, вызвал Алексея Русанова к себе в Петрозаводск - хотел лично поздравить с присвоением очередного звания "капитан", а заодно вручить и премию за сбитый воздушный шар.
Продолжение: