Сезон охоты подходил к концу. Вода в реках темнела, воздух становился вязким, как мед, а лес будто замирал в ожидании чего-то тревожного. Отец, старый таёжник и охотник, решил перед первым снегом пройтись по озёрам — закрыть сезон. Он всегда говорил: «Если не попал утку в октябре, не охотник ты, а грибник с ружьём».
Недалеко от нашей деревни — забытая Богом и картами точка на краю сибирской тайги — лежали два озера. Мы звали их просто: Малое и Большое. Они соединялись протокой, будто лежали в объятиях друг друга, как сросшиеся близнецы. Только вот один из них, казалось, жил, а второй — гнил изнутри.
О Большом озере говорили: "Пей, купайся, лови, гуляй". А про Малое... Малое даже вслух старались не называть. Дети знали с малолетства: туда не ходи. Там кусты полны крупной, сочной ягоды, но никто не решался туда сунуться. На воде ловились караси, будто вырощенные для выставки, — и тем страшнее был соблазн.
Старики шептали у костра, не глядя в глаза:
Там воды нет. Там провал. Там не озеро, а живая рана.
Говорили, в том месте женщины с ума сходили — шли в лес и больше не возвращались. Рыбаки тонули в ясную погоду, при штиле, как будто сами прыгали в воронку. А по ночам оттуда раздавался смех. Тонкий, щекочущий. Женский. Или детский. Или звериный — никто не знал точно.
Отец долго ходил вдоль Большого озера в тот день. Но дичь, будто почуяла беду, исчезла. Он был не из суеверных, хотя и рос среди тех, кто крестился на мороз и шептал заговоры от переломов. Он знал, что такое страх, но не верил в чудовищ. Пока не оказался там.
Пойду к Малому, — сказал он сам себе. — Плевать на слухи. Что мне, дурацкие бабкины сказки?
С ружьём за плечом он пробирался через ветки, хлеставшие лицо, через заросли и багульник. И всё было как обычно, пока он не заметил, что идёт по кругу.
Отец сломал ветку на небольшой берёзе. Это был его ориентир. Двинулся дальше, по прямой. Минут через пять — он опять возле этой ветки.
Да ну, бред.
Попробовал обойти справа — снова вернулся. Слева — то же самое.
По солнцу прикинул: за спиной должно быть болото, прямо — река Обь, справа — старый аэродром, слева — тропа в деревню. Всё правильно, даже пароход где-то гудит вдали. А ноги всё ведут обратно.
Темнело. Лес начинал пахнуть мокрой шерстью и холодной землёй. Всё вокруг становилось чужим, незнакомым. Как будто само пространство здесь неправильное.
В какой-то момент он услышал за собой шаги. Очень лёгкие. И смех. Протяжный, будто кто-то распевал имя.
Он обернулся. Ветви качнулись, но там никого не было. Только воздух дрожал, будто вода в кастрюле.
Старики рассказывали: чтобы уйти с нечистого места, нужно себя "обмануть". Отец не верил в это. Но что-то внутри — какой-то очень древний страх, заложенный, может быть, ещё в костях его прадеда — заставил его попробовать.
Он снял одежду.
Вывернул рубашку наизнанку, одел штаны задом наперёд. Левый ботинок — на правую ногу. Даже крестик, который носил с рождения, перевернул.
Будь что будет, — прошептал.
Прошёл десять шагов — и вдруг услышал собак. Вдалеке. Из деревни.
А потом увидел свет между деревьев. Пробился сквозь заросли и вышел на дорогу. Настоящую, с колеёй от трактора и следами машины.
Когда он зашёл в дом — мама чуть не умерла от смеха.
Ты на кого похож? Где ты шлялся? У тебя вид будто с лешим водку пил.
Отец молча снял куртку и сел. А потом рассказал. Только нам, детям и матери. Голос его дрожал. Он не врал. Это был не страх — это было ужасом, пережитым в одиночку, без объяснений.
Если б не одежда… — только и повторял. — Не знаю, пустила бы меня вообще та дорога назад.
С тех пор к Малому озеру никто не ходит. Даже не говорит про него. Собаки лают в ту сторону по ночам, но не бегут туда. А лес... лес, будто отгородился.
Иногда, когда я закрываю глаза, мне чудится смех. Такой же, как описывал отец. Только тонкий, как трещина во льду. И кажется мне, что тот, кто там смеётся — ещё ждёт. Ждёт кого-то нового.
Может, тебя?