На страже свободы
Ранее уже шла речь о внешней политике США во время Первой мировой войны. Президенту Вильсону пришлось осознать вероятность большой войны в начале своего первого срока. Он заметил:
«Это будет большой иронией судьбы, если моей администрации придётся иметь дело с международной войной, так как моя компетенция ограничена преимущественно вопросами внутренней политики».
Осенью 1914 года Вильсон провозгласил нейтралитет США. По ещё большей иронии судьбы именно этот неподготовленный человек станет архитектором окончания войны и послевоенного устройства мира. Будучи не в состоянии жить без реформирования чего-либо, Вильсон на посту президента за несколько лет провёл множество реформ, о которых сторонники прогрессивного движения только мечтали. С поразительной скоростью он демонтировал экономическую систему, которую республиканцы создавали и поддерживали 60 лет. Не удивительно, что интеллектуала, академика, идеалиста и реформатора Вильсона носили на руках многие представители образованных элит.
Их отношение к Вильсону начало меняться после вступления США в войну.
Осознавая опасность, ещё в январе 1915 года американские пацифисты из Нью-Йорка создали «Антимилитаристский комитет», который занимался агитацией и проводил шествия с целью предотвратить участие Соединённых штатов в мировой войне. Его дочерней организацией в 1917 году стало «Национальное бюро гражданских свобод», стремившееся защищать право не участвовать в войне и открыто выступать против неё. Понимая, что его действия столкнутся с оппозицией и могут затруднить, а то и вовсе подорвать военные усилия, Вильсон принял репрессивные меры против нелояльных. В 1917 году прошёл закон о шпионаже, крайне широкие формулировки которого позволяли при достаточной гибкости считать антигосударственной деятельностью почти всё что угодно. Формулировки пришлось даже расширить, чтобы критика формы американского правительства считалась препятствием для военных усилий. Пацифистские собрания запрещались, тысячи активистов были арестованы и осуждены, многим власти на разных уровнях угрожали преследованиями. Пересылка антивоенных материалов была запрещена. Это фактически лишило пацифистов возможности издавать какую-либо критику внешней политики Вильсона. Можно легко представить отношение этих пацифистов к Брайану, вчерашнему яростному противнику войны, который призывал сажать антивоенных активистов. Разочарование Вильсоном и всей системой было огромным. Пацифисты пришли к выводу, что реформистское правительство может быть в той же мере репрессивным, как реакционная. Одного наличия правильных людей во власти недостаточно, чтобы гарантировать свободу. Свобода гражданина должна быть защищена. Будет преуменьшением сказать, что в атмосфере военной мобилизации и послевоенного охранительства задача была не из лёгких.
Лидеры «Бюро» во время войны пытались сотрудничать с администрацией Вильсона. Попытка закончилась в 1918 году, когда министерство юстиции организовало рейд на штаб-квартиру организации с конфискацией документов. Лидеры организации оказались под арестом, а её глава Роджер Болдуин (1884—1981) получил год тюрьмы за отказ проходить освидетельствование на предмет годности к военной службе. В 1920-ом, когда война была уже в прошлом, «Бюро» было переименовано в «Американский союз гражданских свобод» (АСГС). Организация видела свою миссию в защите прав гражданина, особенно прав на свободу слова, независимо от того, насколько непопулярным и нежелательным это слово могло быть. Естественно, организация встречала критику со всех сторон. Консерваторы и крупный бизнес осуждали АСГС за защиту свободы слова для социалистов и коммунистов. Коммунистам не нравилась защита прав бизнеса. Ку-клукс-клан выступал против АСГС из-за того, что организация защищала права чернокожих, евреев и католиков, несмотря на то, что она также защищала права членов клана.
В первые годы своей деятельности АСГС посвятил много усилий защите свободы слова для рабочего движения. И рабочее движение включало школьных учителей. АСГС также боролся против использования школ для насаждения милитаристических настроений и американизма. В результате члены организации оказались под запретом выступать в какой-либо школе Нью-Йорка. АСГС оспорил этот запрет в суде. Союз отслеживал дискриминацию школьных учителей в национальном масштабе. Не удивительно, если учесть, что глава профсоюза учителей Нью-Йорка Генри Литвилль (1866—1941) был членом исполнительного комитета АСГС. В 1924 году АСГС выпустил заявление в поддержку свободы слова учителей, как на рабочем месте, так и в частной жизни. Среди усилий пропагандистов подорвать образование АСГС называл законы лояльности, законы, ограничивающие содержание учебников истории и законы, запрещающие преподавать эволюцию. АСГС обещал помощь педагогам в тех случаях, когда возникали посягательства на образование.
Таким образом, к 1924 году АСГС определил для себя тактику по защите образования и создал представительный комитет по академической свободе. Комитет следил за новостями из Теннесси, когда закон Батлера обсуждался в законодательном органе, ожидая результата. Наличие уголовного наказания в законе сделало его приоритетным для АСГС. И когда газеты сообщили о принятии закона, который никогда не будет применяться, союз был готов действовать.
4 мая газеты Теннесси напечатали оплаченное АСГС объявление: «Мы ищем учителя штата Теннесси, который готов принять наши услуги в оспаривании закона в судах». Авторы отмечали, что, по их мнению, процесс не стоил бы учителю его или её работы и указывали, что видные адвокаты готовы представлять интересы ответчика.
Дейтон хватается за возможность
Не трудно пообещать школьному учителю юридическую помощь, гораздо сложнее найти того, кто согласился бы втянуть себя и попутно школу в уголовный процесс. Школьные учителя обычно лояльно воспринимают ограничения и исполняют их. В самом деле, именно на этом настаивал Брайан — учителя будут следовать закону. Во время суда в Дейтоне горожане раздавали буклет под названием «Почему не Дейтон», который рекламировал город. И в самом деле, почему?
Дейтон часто описывался до, во время и после суда как типичный провинциальный, сельский городок юга США. И описывался неправильно. Дейтон не был типичным. По выражению Эдварда Ларсона, город не имел связи ни с прошлым, ни с будущим. Определяющим событием для Теннесси как южного штата была гражданская война. Но только отдельные дома существовали в области «Перекрёстка Смита» во время войны. Только позднее почтальон решит переименовать «Перекрёсток» в Дейтон, обнаружив, что города с таким названием не было в Теннесси. Выросший после гражданской войны Дейтон, ставший центром графства Риа, не переживал травму поражения в гражданской войне и реконструкции. Более того, население графства сочувствовало северу в войне. Дейтон развивался за счет инвестиций севера. Железная дорога способствовала в конце XIX века развитию сельского хозяйства вокруг города и в конечном счете добывающей промышленности. Доменная печь была построена рядом с Дейтоном. Население города превысило 3000 человек. Будущее казалось многообещающим. Власти графства одобрили строительство большого здания суда в Дейтоне. Во время обезьяньего процесса некоторые посетители удивлялись, зачем такому небольшому городу такой большой суд. Дело в том, что в 1880-ых власти предполагали, что город продолжит расти. Вместо этого население сократилось почти наполовину. Нужно вспомнить экономическую депрессию 1893 года, которая уничтожила планы Брайана на президентство, и 15 000 разорившихся предприятий. Одним из них была горнодобывающая компания Дейтона. Доменная печь закрылась, и потерявшие работу начали разъезжаться. К 1920-ым местные бизнесмены, организовавшие «прогрессивный клуб», искали способы вернуть процветание городу.
Часто комментаторы отмечали, что в Дейтоне Брайана приветствовали его избиратели, голосовавшие за него трижды. Это ошибка, возникающая из-за распространения общего настроения Теннесси на Дейтон. Брайан трижды получал голоса выборщиков штата, но он ни разу не побеждал в графстве Риа, которое оставалось республиканским анклавом. В религиозном отношении Дейтон также отличался. В Теннесси доминировали баптисты, но в Дейтоне большинство прихожан были методистами, а пастор северной методистской церкви и вовсе был модернистом, тогда как в «южной» церкви пастор сочувствовал фундаменталистам. Одним словом, Дейтон был необычным.
Объявление АСГС не привлекло внимания ни одного учителя в Теннесси, но оно заинтересовало управляющего Камберлендской угольной компании, уроженца Нью-Йорка Джорджа Рапплейя (1894—1966). Рапплейя олицетворял то, чего опасался Брайан. Сын католички и баптиста в колледже он стал безразличным к религии и принял научные представления о мире. Однако в Дейтоне он завёл дружбу с методистским пастором и начал сочувствовать христианскому модернизму. Увидев предложение АСГС, он решил, что такую возможность нельзя упустить. Для этого у него было два резона. Во-первых, Рапплейя резко негативно относился к закону Батлера. Он был одним из тех, кто писал критические письма в газеты, когда закон Батлера принимали. Во-вторых, Рапплейя считал, что национальное внимание привлечёт интерес к Дейтону, что поможет в развитии экономики города. Дальнейшие события известны из тех рассказов, которые их участники многократно излагали журналистам. Эти истории явно частично приукрашены и опускают неудобные детали.
Рапплейя с объявлением отправился к Франку Робинсону — одному из участников прогрессивного клуба, аптека которого служила местом деловых встреч. Рапплейя предложил предпринимателю устроить судебный процесс в Дейтоне. Робинсону идея понравилась, но нужен был учитель. Рапплейя и Робинсон нуждались в человеке, который знал школьные дела. Поэтому следующим организатором стал глава комитета по образованию графства Уолтер Уайт. Ему затея сначала пришлась не по вкусу. Уайт одобрял закон Батлера и не хотел его отмены. Но желание привлечь людей в Дейтон пересилило. Позднее Уайт ещё проявит свой прагматизм. Биологию в Дейтоне преподавал Джон Фергусон. Однако вряд ли бы он согласился стать нарушителем. Семейный человек, директор школы и житель Дейтона, он мог бы пострадать от скандала. Кандидатуру Джона Скоупса наверняка предложил Уайт.
Джон Скоупс попал в Дейтон случайно. Его наняли сразу после окончания университета на замену ушедшему учителю. В Дейтоне его величали профессором, правда, он был спортивным тренером и преподавал математику. Но, к счастью для возможностей суда, подменял Фергусона, пока тот болел. Или же это выдумали для удобства. Скоупс жил в Дейтоне меньше года, у него не было семьи или собственности в городе и в любом случае он собирался уехать и продолжить образование. Он вроде бы ничего не терял от скандала. Его позвали в аптеку Робинсона и попросили стать нарушителем, борцом за академическую свободу и просто героем. Через сорок лет он напишет, что с трудом может объяснить, почему он согласился. Тому было несколько причин. Во-первых, его, молодого человека просили сразу несколько авторитетных мужчин, среди которых был друг Джордж Рапплейя. И, во-вторых, он учился в Университете Кентукки, когда его ректор Маквей вёл успешную кампанию против фундаменталистов. Скоупс восхищался Маквеем.
Чтобы прояснить судебные перспективы, организаторы проконсультировались с юристами Дейтона братьями Гербертом и Сью Хикс. Сью к идее отнёсся холодно. Трудно сказать, почему. С одной стороны, он придерживался строгих религиозных убеждений. Другой его брат Ира был проповедником-фундаменталистом. С другой стороны, он и Скоупс были друзьями, несмотря на различия в религиозных убеждениях. Но после уговоров, братья согласились представлять штат против Джона Скоупса. После того, как все роли были распределены, Рапплейя отправил телеграмму в АСГС, спрашивая, готовы ли там участвовать в процессе. Когда утвердительный ответ был получен, Робинсон оповестил газеты.
Вскоре информационная бомба взорвалась в масштабах страны.
Конечно, мотивация организаторов была очевидна всем. Отношение к их действиям в Теннесси было негативным. Как заметил редактор одной из газет: дейтонцы руководствуются сомнительной теорией, что не бывает плохой рекламы. Старые раны гражданской войны давали о себе знать, и даже не были старыми, по мнению южан. Судебный спор о том, кто в праве устанавливать правила с участием людей из Нью-Йорка не вызывал энтузиазма на юге.
9 мая Джон Скоупс предстал перед тремя мировыми судьями, Рапплейя выдвинул формальные обвинения и подозреваемый был формально арестован. Его статус не подразумевал заключение под стражу, а лишь обязательство в августе предстать перед гранд-жюри для решения о необходимости предъявления обвинения. Тем временем, лидеры фундаменталистов получили возможность обсудить будущий судебный процесс на конференции ВХФА, проходившей как раз в Теннесси.
Выступавший на съезде Брайан особо досадовал на студентов, которые высмеяли закон Батлера. И на то, что не многие поддержали «благородное решение губернатора» закон подписать. Очевидно, события показывали Брайану, что его кампания по спасению студентов от эволюции не столь успешна, как ему бы хотелось. Он упомянул и новый судебный процесс. Лидеры ВХФА организовывали ежегодные съезды в тех же городах, где проходили большие церковные конференции и в тоже время. Они делали это с целью завербовать в своё движение как можно больше представителей. В 1925 году для съезда ВХФА выбрали Мемфис, так как в город съезжались представители баптистских церквей. Съезд ВХФА ещё раз призвал законодателей запретить «ненаучную, антихристианскую, атеистическую, агностическую, языческую, рационалистическую теорию эволюции». В 1925 году баптисты решили сформулировать своё кредо веры. Пользуясь возможностью, фундаменталисты предложили баптистам внести осуждение эволюции в перечень доктрин. Но баптисты проголосовали против. Они сделали это не потому, что симпатизировали эволюционной биологии. Напротив, баптисты да ещё на юге больше чем кто-либо были настроены к ней враждебно. Но они не хотели смешивать доктринальные вопросы с политическими и не связанными напрямую с традицией.
Эта неудача не добавила оптимизма фундаменталистам. Кроме того, чем больше они узнавали о деле Скоупса, тем больше оно вызывало у них беспокойство. Всё выглядело так, словно модернисты собираются аннулировать самое впечатляющее их достижение. АСГС выступал против фундаментализма. Формальный обвинитель Рапплейя возможно даже не был религиозен. Прогрессивный клуб интересовался лишь рекламой города. Судебное преследование работало, потому что попросили. Политики сожалели, что процесс вообще начался. Казалось, никому не было никакого дела до закона, никто не собирался отстаивать его насмерть. Обеспокоенные таким поворотом дела, фундаменталисты при участии Райли 13 мая отправили уже отбывшему Брайану телеграмму с вопросом, не согласится ли он участвовать в суде на стороне обвинения. Они отметили, что местным обвинителям нельзя доверять, а фундаменталистам нужна победа. Они также направили телеграмму местным обвинителям, спрашивая, согласятся ли они на участие Брайана. Возможность привлечь в город фигуру национального масштаба была встречена в Дейтоне с воодушевлением. И Сью Хикс отослал Брайану приглашение.
Брайан со съезда ВХФА отправился на ежегодную ассамблею пресвитерианской церкви, которую он не первый год пытался обратить в фундаментализм. В 1923 году Брайан умудрился снова проиграть выборы, теперь церковные. Он выдвинул свою кандидатуру на пост модератора ассамблеи. Главным соперником Брайана стал Чарльз Вишарт (1870—1960) — глава пресвитерианского колледжа Вустера. Среди пресвитериан Вишарта Брайан недолюбливал больше других. Вишарт защищал совместимость эволюции и христианства, а также упорно отказывался прекратить преподавание эволюционной биологии в колледже. Вишарт победил Брайана с небольшим перевесом. Однако Брайан взял на вооружение свой политический подход, предлагая различные резолюции. Ему удалось обеспечить голосование в поддержку залогов против алкоголя. И за подтверждение пяти основ веры. Призывая делегатов снова объявить обязательными пять доктрин, Брайан провозгласил:
«Эволюционная гипотеза — единственное, что подвергает серьёзной опасности религии с момента рождения Христа. И она угрожает всем другим религиям, также как христианской религии, и цивилизации, и религии».
Но проект Брайана — лишить финансирования все пресвитерианские колледжи, в которых изучали эволюцию, вызвал длительные дебаты и был отклонён. Согласно очевидцу событий, после очередного поражения Брайан опустился на стул бледный и подавленный. Но он снова смог убедить себя в том, что судьба на его стороне. Он написал своей дочери:
«Я думаю, что моё поражение на выборах на пост модератора было божественно предопределено. Я добился большего, выступая с трибуны, чем я бы мог добиться, сидя в кресле модератора… Я обеспечил принятие четырёх резолюций, не считая подтверждения позиции церкви о пяти важных доктринах. Это была огромная победа для ортодоксального христианства. Другие церкви последуют за нами. Это будет новое пробуждение церкви. Это было намного лучше, чем стать модератором».
В следующем 1924 году пресвитерианские фундаменталисты добились большего успеха. При поддержке Брайана модератором выбрали Кларенса Макартни (1879—1957). Верный критик модернистов, считавший эволюционную доктрину причиной социальных проблем, Макартни сделал Брайана заместителем. Однако получив ограниченную власть, фундаменталисты опасались предпринимать резкие действия и утонули в спорах о доктринальной чистоте. В 1925 году предсказание Брайана о скорой победе фундаментализма вновь не сбылось. К этому моменту пресвитерианцы устали от конфликтов и сплотились вокруг богослова Чарльза Эрдмана. Чувствуя угрозу потери власти, фундаменталисты заклеймили Эрдмана как модерниста. Однако пресвитерианцы выбрали правильного человека. Консервативный богослов, написавший две статьи для «Основ», Эрдман был вне подозрений. Он выиграл выборы и призвал не ссориться по несущественным вопросам. Предложение Брайана запретить преподавание эволюционной биологии вновь не прошло. После этого поражения Брайан получил телеграмму Сью Хикса. Он немедленно ответил согласием. В считанные дни вся страна узнала, что Уильям Брайан присоединился к суду над Скоупсом. Все понимали, что процесс будет громким.
В то же время Джон Скоупс не искал себе защитников. Они нашли его. Выше шла речь о семи профессорах, которых уволили из Университета Теннесси. Одним из них был юрист Джон Нейл (1876—1959) — бывший судья и выпускник университета Вандербилда. Он лично приехал в Дейтон, разыскал Скоупса и предложил адвокатскую помощь со словами: «Хотите вы или нет, я буду здесь». Скоупс принял столь щедрое предложение. Но более звёздные защитники прибыли с севера. Кларенс Дарроу узнал о деле Скоупса на конференции Американской психологической ассоциации и на вопрос журналиста, не хотел бы он защищать учителя, ответил отрицательно. Тому было сразу несколько причин. Для начала Дарроу в возрасте 68 лет только что объявил о завершении карьеры. С другой стороны, его агностицизм был широко известен. И его участие в суде было бы неизбежно изображено фундаменталистами как свидетельство заговора безбожников против христианства. С этой точки зрения Дарроу был бы подарком для фундаменталистов. Кроме того, репутация Дарроу была, мягко говоря, неоднозначной. Он был известен на всю страну и выигрывал безнадёжные дела. Но это в то же время настраивало часть общества против него, тех, кто хотел бы видеть обвиняемых за решёткой или в петле. Дарроу очень часто защищал ответчиков, против которых было общественное мнение. Самое знаменитое из таких дел завершилось в предыдущем 1924 году. Оно было шумным и заслужило название «суд столетия». Дарроу защищал двух студентов, которые убили сверстника просто из желания совершить идеальное убийство. Дарроу убедил их признать вину, чтобы избежать суда присяжных и попытаться добиться пожизненного заключения взамен смертной казни. Ему удалось это сделать. Однако многие в стране из-за чудовищной мотивации преступления хотели видеть ответчиков на электрическом стуле и считали, что Дарроу не дал свершиться правосудию. И Брайан использовал ссылки на Дарроу и этот процесс в аргументации против эволюции. В общем, Дарроу считал, что он был неподходящим кандидатом. Но он быстро передумал.
Прибыв в Нью-Йорк по делам, Дарроу узнал из газет о том, что Брайан будет участвовать в суде над Скоупсом. Он описал свою реакцию на новость в мемуарах:
«Сразу же я хотел участвовать… Мне было совершенно ясно, что процесс будет мало похож на судебное разбирательство, но я понимал, что если не пробудить внимание страны к надвигающейся угрозе, вред мог бы быть невообразимым».
Иными словами, Дарроу воспринимал ситуацию в логике моральной паники, но с противоположной стороны. В Нью-Йорке он консультировался с другим юристом — Дадли Малоуном (1882—1950), который специализировался на бракоразводных процессах в эпоху, когда развод по желанию был либо невозможным, либо затруднённым. Малоун тоже знал Брайана, он работал в государственном департаменте под руководством последнего. Дарроу и Малоун обсудили предстоящий судебный процесс и решили вместе предложить свои услуги АСГС и Скоупсу. Оба хорошо знали, как использовать СМИ и сообщили о своём предложении журналистам, предоставив для печати адресованную Нейлу телеграмму, которая несколько напоминала пресс-релиз и содержала личные выпады в сторону Брайана. В ней в частности говорилось:
«Мы узнали, что Уильям Брайан вызвался добровольно помогать судебному преследованию. В виду того факта, что учёные настолько заинтересованы получением нового знания, и поэтому не могут зарабатывать столько, сколько зарабатывают лекторы и представители флоридских риэлторов, если вам нужна наша помощь, мы готовы помочь защите профессора Скоупса бесплатно и без возмещения расходов».
Дарроу и Малоун ещё не присоединились к защите, но уже пытались формировать общественное восприятие процесса, которое, как они правильно считали, будет иметь огромное значение. В данном случае они противопоставили учёных, добывающих знание для человечества, и оратора-дельца. Хотя противопоставления было явно рассчитано на публику, оно всё-таки соответствовало видению конфликта со стороны двух юристов. Их упоминание флоридской недвижимости было связано с тем, что Брайан активно рекламировал покупку земли во Флориде во время земельного бума. Сам Брайан разбогател на покупке участков и их рекламе.
В АСГС к участию Дарроу и Малоуна отнеслись очень холодно. Замдиректора организации Форест Бейли пытался убедить Малоуна уговорить Дарроу отозвать своё предложение. Причины были те же, которые Дарроу видел с самого начала. В июне для обсуждения организации процесса и для организации общественной кампании в Нью-Йорк прибыли Скоупс и Нейл. Джон Скоупс был представлен публике. АСГС провёл небольшую PR-кампанию, включавшую посещение знаковых мест. О визите Скоупса в Вашингтон газеты сообщали: «Вчера Джон Скоупс смотрел на подлинник конституции США в Библиотеке конгресса. На те самые строки, с помощью которых он надеется защитить свои права в суде». Его сфотографировали рядом со статуей Свободы, чтобы подчеркнуть контраст. Скоупс также посетил Музей естественной истории в Нью-Йорке, где был радушно принят Генри Осборном, который выразил ему полную поддержку, но предупредил не связываться с радикалами. По просьбе Осборна Леонард Дарвин, сын Чарльза, прислал Скоупсу письмо, в котором выражал поддержку.
В честь Скоупса АСГС организовал званый ужин, привлекший существенное внимание. Наверняка встреча была запоминающейся. Согласно репортёру New York World: «Чествовать учителя из Теннесси собрались: феминистки, сторонники контроля рождаемости, агностики, атеисты, свободомыслящие, адепты свободной любви, социалисты, коммунисты, синдикалисты, биологи, психоаналитики, педагоги, проповедники, юристы, профессиональные либералы и многие другие, включая просто болтунов».
В АСГС не разделяли убеждение Дарроу о том, что хуже быть не может. Напротив, несмотря на то, что Дарроу был связан с организацией с первых лет её существования, многие считали его участие опасным. Они беспокоились, и вполне обосновано, что фундаменталисты смогут легко убедить публику в том, что попытка отменить закон Батлера — это нападение атеистов на христианство. На встрече с Дарроу и Малоуном члены правления АСГС пытались убедить их отозвать своё участие, но безуспешно. Они также предлагали Скоупсу отказать Дарроу и Малоуну, несмотря на то, что их услуги уже были приняты публично. В АСГС присматривались к целому пулу видных юристов, которые могли бы защищать Скоупса. Наконец, когда Скоупса спросили о предпочтениях, он выбрал Дарроу и Малоуна. В своих воспоминаниях Скоупс писал:
«мне было ясно, что игра будет грязной. И я хотел индейского воина, а не того, кто закончил военную академию».
Однако эти слова представляют собой рационализацию постфактум. На тот момент у Скоупса были вполне очевидные и в том числе личные резоны принять помощь двух именитых защитников. Во-первых, у АСГС не было никакой явной альтернативы. Отказываясь, Скоупс выбирал бы не конкретного специалиста, а кого-то неопределённого, кого союз нашёл бы для него в будущем. Во-вторых, вы обычно не отказываетесь, когда самый знаменитый адвокат страны предлагает вам свои услуги бесплатно и ради вас соглашается возобновить практику. Как заметил журналисту сам Скоупс:
«Я был бы имбецилом, если бы отказался от них».
В-третьих, нужно вспомнить всё тот же экономический кризис 1890-ых. Дарроу защищал участников рабочего движения и как следствие был популярен среди тех, кто в нём участвовал. Томас Скоупс, отец Джона, был железнодорожником и потерял работу во время кризиса 1890-ых из-за связей с самым известным забастовочным движением тех лет. Таким образом, Джон относился к Дарроу с большой симпатией не только из-за его славы успешного юриста. АСГС пришлось скрепя сердце согласиться на участие Дарроу. Но организаторы сделали робкую попытку избежать причастности Малоуна. Форест Бейли резонно считал, что разведённый ирландец-католик не будет принят благосклонно на консервативном протестантском юге. Однако Малоун отказался оставаться в Нью-Йорке.
Четвёртым защитником Скоупса стал ещё один выдающийся адвокат. Артур Хейз (1881—1954) был одним из лидеров АСГС и единственный приветствовал участие в процессе своего друга Кларенса Дарроу. Как и Дарроу Хейз сделал успешную карьеру корпоративного юриста, но решил посвятить свою жизнь защите гражданских свобод. В особенности он настаивал на свободе слова, как он определял это: «любого мнения, в любое время, где-либо и кого угодно». Он писал: «[мой опыт] познакомил меня с представителями разнообразных кругов, обычно бедных, беззащитных и непопулярных, всегда инакомыслящих и преследуемых». Тот же опыт говорил Хейзу, как трудно добиваться справедливости для подобных кругов в судах. Поэтому он всегда призывал к публичным действиям в защиту гражданских свобод. И активно прибегал к ним, демонстрируя решительность. Вместе с Генри Менкеном он лично продавал в Бостоне запрещённые книги, бросая вызов законам цензуры. Он защищал рабочих против владельцев угольных шахт после убийства лидеров профсоюза шахтёров. Когда мэр Джерси Сити запретил забастовки, Хейз произнёс речь в защиту свободы слова с крыши автомобиля. Он хорошо знал разницу между свободой и привилегией. С иронией он заметил:
«Свобода слова и свобода собраний предоставляются в Нью-Джерси, Западной Вирджинии и Пенсильвании. Только не для профсоюзов во время забастовки. Если вы будете говорить с профсоюзами, вы окажетесь в тюрьме. Я знаю это, потому что я пробовал. И оказался в тюрьме».
Позднее Хейз отправился в нацистскую Германию, чтобы защищать обвиняемых в поджоге рейхстага. Решительный шаг для еврея. Именно этот человек станет голосом АСГС на обезьяньем процессе.
Тем временем Дейтон готовился встречать гостей и готовился пожинать выгоды их присутствия. Различные приготовления были сделаны для размещения гостей. Горожане вовсю развлекались, эксплуатируя тему ближайших биологических родственников человека. В лавке мясника красовался плакат: «Мы продаём любое мясо, кроме обезьяньего». На мотоцикле полицейского было написано «Манкивилль». А лимонад в аптеке Робинсона получил название «обезьяньей содовой». Не говоря уже о множестве изображений обезьян. Прогрессивный клуб Дейтона даже выпустил призыв к горожанам не быть столь легкомысленными и не эксплуатировать данную тему.
Часто название «Обезьяний процесс» приписывают журналисту Генри Менкену (1880—1956). Однако атрибуция не обоснована. Обезьяна как символ теории эволюции и как аргумент против неё была чрезвычайно популярна в те годы. Во времена, когда расизм был мейнстримом и когда викторианская мораль всё ещё довлела в обществе, идея происхождения человека от обезьяны представлялась чрезвычайно скандальной. И использовалась как непробиваемый аргумент в оспаривании эволюции. В самом деле, Джон Стратон использовал её в дебатах с Поттером. То же делал Франк Норрис, который, выступая перед законодателями, заявил: «Один мой предок болтался на дереве, повешенным за шею, но ни один из них не свисал с дерева, держать за него хвостом». И мы уже видели, как этот аргумент использовал Брайан в конфликте с профессорами. Сам аргумент мы можем проследить до знаменитых дебатов Томаса Хаксли (1825—1895) с епископом Сэмюэлом Уилберфорсом (1805—1873) в 1860 году. Согласно канонической версии, Уилберфорс спросил у Хаксли, происходил ли он от обезьяны по материнской или отцовской линии. На это Хаксли возразил, что он не стыдится иметь своим предком обезьяну, но он стыдился бы родственника, который использовал свои дарования, чтобы подавлять правду. Таким образом, название судебного процесса было частью атмосферы или общественного дискурса, если использовать современный жаргон.
В Дейтоне стремились поддерживать интерес к событию. Не слишком религиозный Рапплейя передал роль формального обвинителя бесспорно религиозному Уолтеру Уайту, чтобы процесс не выглядел постановочным. И теперь не имеющий официальной роли Рапплейя стал сторонником защиты, которым он был с самого первого дня. Во время одного из споров об эволюции, которые теперь проходили в городе постоянно, Рапплейя защищал сторону науки. С ним в конфликт по этому поводу вступил местный парикмахер Тёрлоу Рид. Жаркий спор перерос в небольшую потасовку, в ходе которой парикмахер укусил Рапплейя за руку. Последовало предложение выйти и разобраться. В другом случае некий горожанин предложил Рапплейя что-то вроде дуэли. Слухи об этих конфликтах, конечно, попали в газеты. Однако после своего возращения из Нью-Йорка Скоупс попросил Рапплейя больше не устраивать таких PR-акций.
Новости о команде защиты Скоупса не вызвали в Дейтоне энтузиазма. На юге чикагский защитник профсоюзных лидеров, агностик и противник смертной казни не был на хорошем счету. И некоторые зачинщики суда в Дейтоне просили Нейла отказаться от услуг Дарроу, несмотря на то, что первый уже принял его предложение. Рапплейя, хорошо знакомый с местными нравами, был против Дарроу из-за его агностицизма. И даже сообщил об этом газетчикам. Но местный защитник Нейл нравился горожанам ещё меньше, не только и не столько из-за сотрудничества с Дарроу. Дело было не в его репутации или отношении к религии. Нейл предложил горожанам перенести суд в Чаттанугу, мотивируя это тем, что более крупный город будет более представительным местом для столь значимого судебного процесса. Разумеется, такое предложение было встречено жителями в штыки, если учесть, что суд им был интересен исключительно как средство рекламы самого города. Кроме того, в Чаттануге уже раздавались голоса с призывом найти своего учителя биологии и устроить свой собственный суд, опередив соседей. В Дейтоне хотели гарантировать, что возможность не будет украдена кем-то ещё.
Не хотел упускать возможность и окружной судья Джон Ролстон (1868—1956). Он председательствовал на процессах в нескольких графствах и обычно разбирал споры о скоте или незаконном владении алкоголем. Перспектива возглавить процесс, вовлекающий конституционное право и привлекший внимание всей страны, была исключительно заманчивой и потенциально полезной для карьеры. С согласия прокуроров и Нейла он перенёс слушания по обвинению с осени на 25 мая. Ролстону пришлось созвать специальную сессию гранд-жюри, чтобы уладить вопрос судебного разбирательства. Он сделал это, несмотря на предупреждение юристов, что обвинение специальной сессией будет незаконным. Кроме того, Ролстон сделал всё, что было в его силах, чтобы присяжные выдвинули обвинение против Скоупса.
Ответственность представлять штат выпала молодому прокурору Тому Стюарту, который возглавил сторону обвинения. Присяжным он сообщил, что Скоупс нарушил недавно принятый закон, зачитал выдержки из учебника об эволюции и допросил перед присяжными трёх учеников. Хотя Скоупс обучал и мальчиков, и девочек, свидетелями выступали только мальчики. Как заметил один репортёр: «Не было ни одной женщины в зале суда». И язвительно прокомментировал: «Очевидно, о женском дне здесь ещё не слышали». Школьники естественно не помнили, что они изучали несколько месяцев назад. Поэтому Скоупсу пришлось учить их, что отвечать на вопросы прокурора. И даже после этой подготовки они были не в состоянии объяснить журналисту, что они знают об эволюционной биологии. В заключение судья Ролстон зачитал закон Батлера и первую главу книги Бытия, а затем сказал присяжным, что если они считают, что закон был нарушен, то должны без промедлений вынести соответствующее решение. А также, что они не должны учитывать вопросы оправданности или мудрости такого законодательства. Он добавил, что будет рассматривать нарушение закона как тяжкое, несмотря на его явное несоответствие такому стандарту. Он подчёркивал, что тяжесть определяется не вопросами конституционности или права, а «пагубным примером учителя, который игнорировал решение законной власти, имея дело с теми, чьи мышление и мораль он должен направлять». Ролстон фактически подталкивал присяжных к нужному ему решению, что, разумеется, было не законно, не этично и иронично в то же самое время. Ролстон упрекал учителя в нарушении закона, нарушая в то же время принцип беспристрастности. Несмотря на слабые свидетельства против Скоупса, присяжные выдали Ролстону столь желаемое решение. Нелепость происходящего была очевидна наблюдателям. Как заметил репортёр: «Преступление было изобретено в комнате присяжных». Комичная и абсурдная природа обезьяньего процесса сопровождала его с самого начала.
Многие комментаторы и историки вплоть до наших дней отмечали, что обезьяний процесс стал тем, чем стал из-за вовлечения СМИ. С одной стороны, журналисты в США и других странах смаковали связанные с судом конфликты. С другой стороны, некоторые участники изо всех сил стремились подогревать такие конфликты для СМИ, как это сделал Рапплейя, договорившийся с Ридом о показной драке. Учитывая эти обстоятельства, комментаторы часто приходили к выводу, что обезьяний процесс сводился в большей мере к шумихе, которую устроили скандальные фигуры своего времени. Однако как отмечает Майкл Линеш, историки упустили из внимания, что создание подобной шумихи или «стратегической драматургии» (как её назвал исследователь социальных движений Даг Макадам) является типичной стратегией таких движений. Их участники не имеют доступа к политической власти, чтобы претворить свои цели в жизнь. Они вынуждены действовать, чтобы преодолеть барьеры политических систем, оказывая давление извне. Для этого им приходится привлекать к себе внимание, чтобы как минимум сообщить о своих целях. А также перетянуть на свою сторону общественное мнение. Фактически это их единственная надежда. В 1920-ых и фундаменталисты, и их противники использовали «стратегическую драматургию» в своих целях. И это работало — мир заметил.
Определив для себя приближающийся суд как безусловный приоритет, фундаменталисты отправились в проповеднические туры по стране. В том числе новый тур в своём излюбленном стиле предпринял Брайан. Выступления фундаменталистов, как и прежде, подчёркивали опасность надвигающейся катастрофы. Они утверждали, что если закон Батлера будет отменён, модернисты победят, аналогичные законы не будут приниматься, эволюционная биология останется в школах, а далее Библия и христианство будут забыты. Как выразился Брайан, выступая в Бруклине: «Мы должны победить, если мы хотим спасти мир».
Судебный процесс пробудил дополнительный интерес публики. Фундаменталисты отметили, что желающих выслушать их, взять интервью или купить книгу стало намного больше. Брошюры Брайана раскупались лучше, чем когда-либо прежде. Он даже раздумывал над тем, чтобы сосредоточиться на издании книг вместо излюбленных лекционных туров. Общественный интерес воодушевлял фундаменталистов. Как отметил Норрис в письме к Брайану: «Это величайшая возможность обучить публику и она позволит добиться большего, чем десять лет общественных кампаний». Брайан был согласен. Он сам писал, что суд даёт прекрасную возможность объяснить стране опасность дарвинизма.
Суд привлёк внимание и другой части общества. Президент Колумбийского университета, президент Принстонского университета и президент Йельского университета осудили попытки запретить преподавание эволюции. Появление «крестового похода» против эволюции, лоббирование законов, нападки на профессоров, нападки на Музей естественной истории, нападки на учёных в печати, попытки принять запретительные законы и фактический запрет по закону Батлера они игнорировали. Только суд над школьным учителем побудил их использовать свой авторитет для защиты образования и науки. К сожалению, в значительной мере уже было поздно.
Не удивительно, публично защищать Скоупса, образование и науку взялись учёные, которые уже были втянуты фундаменталистами в конфликт — Конклин, Давенпорт и Осборн. Они побудили Американскую ассоциацию содействия развитию науки (AAAS) выступить в защиту Скоупса. Руководитель AAAS знаменитый психолог Джеймс Кеттелл (1860—1944) организовал публикацию множества материалов в поддержку эволюционной теории. Он также лично встретился со Скоупсом, демонстрируя ему поддержку. Давенпорт аналогично выступал в печати, приводя доводы в пользу теории эволюции. У него были дополнительные причины вовлекаться в события. Учебник Хантера, который теперь штат Теннесси отверг, излагал его идеи. Учёные и популяризаторы заметили, что суд над Скоупсом породил спрос публики на информацию об эволюционной биологии. Многие выражали уверенность в том, что интерес сделает общество хорошо информированным о том, в чём заключается теория эволюции. Эти ожидания, в конечном счёте, оказались завышенными.
Генри Осборн также охотно заверял журналистов в истинности эволюционных идей, опираясь на свой авторитет палеонтолога.
Более того, перед судом он выпустил небольшую книгу под названием «Земля говорит с Брайаном», которую он посвятил Джону Скоупсу. Название для книги он позаимствовал из Библии: «поговори с землёю, и наставит тебя…» (Иов. 12:8). В этой книге он объясняет, что факт эволюционного происхождения жизни, включая человека, неоспорим. Об этом говорит сама земля. Но Брайан отказывается её слушать. Осборн перечисляет известные ему палеонтологические открытия, свидетельствующие о происхождении человека и заключает:
«Земля говорит нам и в форме, и в функциях наших тел и нашего разума, в каждом нерве, в каждой железе, в каждой мышце, которой управляют нервы, в низших и высших центрах нашего мозга, который есть царство нашего первенства; в костях, которые образуют каркас нашего тела, особенно в костях черепа и челюстей, ног и рук, что мы тоже происходим от низших предков, подобных, но не в коем случае не идентичных другим приматам, в отношении которых мы гордо чувствуем своё превосходство».
В то же время Осборн подчёркивает свою христианскую веру и отмечает, что не видит конфликта между христианством и эволюционной биологией. «Человек не исключение универсального закона — эволюция часть божьего замысла». Осборн настаивает:
«Ничто другое не следует учить молодёжи более явно или более решительно, как то, что Библия — история духовного и морального прогресса человека, и в меньшей степени его интеллектуального прогресса — в этом смысле она — вечный источник вдохновения, религиозного утешения и самого незыблемого основания поведения. Мы, натуралисты, можем принять божественное учение о том, что Вселенная ни в коем случае не результат стечения обстоятельства или случайности, а результат вездесущей красоты и устройства, которые приписаны в Ветхом завете Иегове, Богу на нашем языке. Эволюция никоим образом не удаляет Бога из Вселенной, как предполагает мистер Брайан».
Осборн отмечает, что придерживался этих идей со студенческих лет под влиянием своего замечательного учителя — Джеймса Макоша (см. выше). Не удивительно, что Брайан и другие фундаменталисты отказывались слушать Осборна. Он представлял то модернистское христианство, которое они считали не имеющим права на существование.
Суд в Дейтоне привлёк внимание и модернистов. Эволюция и Библия в начале лета 1925 года стали самыми популярными предметами для проповедей. Модернисты и фундаменталисты излагали аргументы в пользу того, почему противоположная сторона в корне заблуждается. Чернокожие же протестанты не присоединились ни к одному лагерю в конфликте. Для них это был спор белых между собой. В своём большинстве чернокожие проповедники не признавали эволюционную биологию, поскольку научные представления часто включали тезисы о высших и низших расах. Однако они с опаской относились и к фундаментализму, многие лидеры которого были связаны с идеями превосходства белой расы. Действительно, Амзи Диксон был членом Ку-клукс-клана. Брайан открыто выступал за сохранение власти в руках «высшей расы». Норрис использовал расистские аргументы в опровержениях теории эволюции. К концу 1920-ых фундаментализм стал всё более и более выражать расистские идеи, что привело к ещё большему размежеванию этого движения и чернокожих протестантов.
Аналогично остались в стороне от конфликта американские католики. С одной стороны, большинство католиков отвергали модернизм и принимали буквальное толкование Библии. Таким образом, доктринально они сочувствовали фундаменталистам. С другой стороны, они считали — и вполне обосновано — что антиэволюционная кампания представляет собой попытку протестантов взять под свой контроль систему образования. Этого они принять не могли. Поэтому католические издания осудили модернизм и в то же время яростно выступили против попыток протестантов ограничить религиозную свободу других христиан, то есть католиков.
Даже за границей реагировали на новости о суде против учителя. Драматург Джордж Бернард Шоу осудил то, что он назвал «чудовищной ерундой фундаментализма». Антрополог Артур Кит, когда его спросили, что он думает о событиях в Теннесси, иронично процитировал евангелие: «Господи, прости им, ибо они не знают, что делают». Со своей стороны Альберт Эйнштейн был краток: «Любое ограничение академической свободы осыпает горящими углями общество, которое терпит такое угнетение». Он тоже демонстрировал знание Библии, намекая на выражение «собирать горящие угли на голову» из книги Притч (25:22). Всегда сдержанный Эйнштейн подчеркнул, что не хочет диктовать американцам, как им жить. Французы были менее скромными. Пятнадцать видных учёных Франции, самым известным из которых была Мари Кюри, опубликовали коллективное письмо, протестуя против нарушения принципа свободы мысли, которое знаменует суд в Теннесси.
Американские политики стремились любыми способами дистанцироваться от событий. Губернатор Пи отказался участвовать в процессе и опубликовал письмо, в котором недвусмысленно рекомендовал прокурорам стратегию действий — закончить суд как можно быстрее. Авторы запретительного законодательства сенатор Шелтон и конгрессмен Батлер отказались приехать в Дейтон, но последний всё-таки наблюдал за процессом из первого ряда, приняв предложение стать внештатным журналистом. В этом качестве он чаще давал интервью, чем брал их.
Часть интеллигенции тоже сторонилась политического конфликта. Из двух национальных ассоциаций учителей только одна поддержала Скоупса из-за связей с АСГС. Большая ассоциация отказалась высказаться в чью-либо поддержку.
Пытаясь формировать общественное мнение, АСГС выпускал пресс-релизы в поддержку свободы слова. Союз охарактеризовал предстоящий суд как один из самых значительных прецедентов в истории страны. Подогревая интерес СМИ, адвокаты постоянно публиковали расплывчатые сообщения о том, что тот или иной известный учёный может выступить на стороне защиты. Однако наиболее авторитетные учёные своего времени отказались участвовать в процессе, даже несмотря на то, что поддерживали его публично и критиковали антиэволюционные законы. Осборн, Конклин, Девенпорт и Бербанк не пожелали выступать в суде. Они резонно опасались, что из-за репутации АСГС столкнутся с обвинениями или подозрениями в симпатиях к коммунистам, анархистам или в нелояльности правительству. В конечном счёте, в команду экспертов защиты вошли: зоологи Мейнард Меткалф (1868—1940), Хорцио Ньюмен (1875—1957) и Винтертон Куртис (1875—1969), антрополог Фей-Купер Коул (1881—1961), психолог Чарльз Джадд (1873—1946), агроном Якоб Липман (1874—1939), геолог Киртли Матер (1888—1978), а также геолог из Теннесси Хьюберт Нельсон. Насколько можно судить, они были модернистами. Богословия представляли: глава чикагской богословской школы и самый известный модернист своего дня Шейлер Мэтьюс, а также модернисты из Теннесси — методистский пастор Герберт Мёркитт и епископальный священник Уолтер Уитакер. Позднее к ним присоединился раввин из Сан-Франциско Герман Розенвассер. Последний прибыл в Дейтон по собственной инициативе и предложил свои услуги защите. Будучи полиглотом, он переводил Библию с еврейского на разные языки и указывал, как различные слова масоретского текста могут иметь различные значения, что расходилось с трактовками фундаменталистов, знакомых с Библией в английских переводах.
Защитники Скоупса предложили несколько оснований в пользу отмены закона. Во-первых, Нейл и АСГС настаивали на том, что законодатели не могут посягать на академическую свободу. Во-вторых, они настаивали и намеривались доказать, что эволюционная биология совместима с христианством. Артур Хейз уделял этому моменту особое внимание. Несмотря на свою непримиримую защиту свободы слова, он подчёркивал:
«Для победы либерализма и открытого мышления необходима поддержка миллионов интеллектуальных христиан, которые принимают Библию как книгу морали и вдохновения… Свидетельства того, что нет конфликта между религией и наукой, или даже между Библией, воспринимаемой как книга морали, и наукой, были бы более эффективны в ответе на заявления фундаменталистов, чем простое утверждение, что школы должны иметь право свободно преподавать то, что эти фундаменталисты расценивают как неверие».
В-третьих, Кларенс Дарроу представлял конфликт как попытку маленькой группы фанатиков ниспровергнуть интеллектуальный прогресс. Он заявил:
«Нерон пытался убить христианство с помощью закона и преследований. Брайан препятствовал бы просвещению с помощью закона… Если бы идеи мистера Брайана о том, что допустимо в отношении свободомыслия, существовали на протяжении истории, мы бы всё ещё вешали и жгли ведьм, а также наказывали тех, кто думает, что земля шарообразна».
Главным голосом обвинения неизбежно стал Брайан. Он выражал несколько позиций противоположной стороны. Во-первых, эволюция подрывает религиозную веру детей и поэтому должна быть запрещена. Хотя ранее он настаивал, что её можно преподавать только как предположение, условия закона Батлера требовали более жёсткой позиции. Во-вторых, Брайан отстаивал права штатов — крайне популярная юридическая доктрина на юге США. Брайан утверждал, что люди с севера (те самые элиты из Нью-Йорка, против которых он выступал всю свою карьеру) не должны диктовать свою волю в штате Теннесси. В-третьих, Брайан представлял процесс как заговор атеистов против христианства. В-четвёртых, он подчёркивал, что большинство должно определять, что может, а что не может преподаваться в школах. Особенно он настаивал на последнем пункте. Брайан использовал все указанные доводы с начала 1920-ых, ещё когда он не упоминал школы. Но тогда он подчёркивал именно необходимость спасения душ. И только когда стало понятно, что проповедями в колледжах остановить преподавание эволюции не получится, и когда защита закона потребовала юридическую, а не моральную аргументацию, Брайан сделал власть большинства основой юридической стратегии. Он был не одинок в понимании ценности этой позиции. Все обвинители были согласны с ней. Губернатор Пи и не вовлечённые юристы подчёркивали её. Было трудно в суде настаивать, что законодательная власть не может определить школьную программу. Брайан говорил, что суд должен учитывать только полномочия законодательной власти и ничто другое. Но он лукавил.
Братья Хикс и Брайан впервые встретились в начале июня для обсуждения стратегии судебного преследования, когда последний посещал Теннесси в ходе своего тура по стране. Письма Сью Хикса являются ценнейшим источником о действиях обвинителей. Хикс писал брату-фундаменталисту: «[Брайан] в восторге от процесса и не хочет говорить ни о чём другом». Обвинители договорились добиваться осуждения Скоупса, настаивая на том, что законодатели могут диктовать учителю, о чём он не может говорить на уроках. В то же время они хотели дискредитировать эволюционную биологию показаниями экспертов. Эти планы описал брату Хикс:
«Мы можем ограничить нашу позицию правом законодательной власти контролировать школы и добиться лёгкой победы. Однако мы хотим добиться и юридической, и моральной победы, если это возможно. После того как мы представим достаточное доказательство факта преподавания, штат предоставит возможность защите действовать. Они, вероятно, попытаются добиться моральной победы в отношении их научных взглядов и представят различных учёных, чтобы подтвердить теорию эволюции. Мы планируем противостоять им по каждому затронутому вопросу, и мы думаем, что сможем одержать верх над ними и в юридических, и в научных вопросах… Часть нашего плана в том, чтобы убедить защиту, что мы намерены ограничить стратегию правом законодательной власти. Но когда судебный процесс продолжится, мы можем добиться моральной победы, представляя наши свидетельства».
Хикс прояснял, что идея выставить экспертов против эволюции принадлежала Брайану. Он же обязался найти этих экспертов: «Мистер Брайан собирает свидетелей для нас и ожидает привлечь многих ведущих учёных и докторов богословия». Дальнейшие события показали Брайану, сколь узкой поддержкой пользовался фундаментализм. Ему не удалось найти сколько-нибудь статусных учёных, которые были готовы поддержать идеи фундаменталистов. Аналогично было трудно найти фундаменталистов среди богословов с академическими званиями. Брайан обратился к своим друзьям и соратникам среди пресвитериан Кларенсу Макартни и Джону Мэчену. Мэчен был Чарльзом Ходжем своего дня. Изучение богословия в Германии привело его к кризису веры. Однако в конечном счёте Мэчен отверг модернизм в пользу строгого кальвинизма. Он утверждал, что модернистское богословие не христианство вообще. Тем не менее, он отказался помогать Брайану в суде, мотивируя это тем, что не разбирается в научных вопросах. Мэчен с оговорками критически относился к эволюционной биологии, которую он подобно Ходжу рассматривал как философскую модель. Но для него фундаментализм ограничивался происходящим внутри церкви. Со своей стороны Макартни отказался, поскольку был занят на время суда. Брайан попытался привлечь в качестве свидетеля журналиста-католика Альфреда Маканна (1879—1931). Маканн за три года до суда выпустил книгу «Бог или горилла», в которой громил эволюционную биологию. Едкий автор Маканн ответил грубым отказом. В письме он язвительно заметил, что Брайан когда-то выступал за сухой закон, а теперь пытается «разливать в бутылки умы школьников». Возможно, Маканн не хотел помогать протестантам. Брайан обращался за помощью даже к адвентистскому проповеднику Джорджу Прайсу, но тот находился в Англии и резонно ответил, что его участие вряд ли имело бы смысл. У Прайса за плечами был год в педагогическом колледже. Иными словами, в качестве эксперта он серьёзно проигрывал даже Джону Скоупсу. Тем не менее, Прайс похвалил усилия Брайана и пожелал ему удачи. Самым именитым экспертом, который согласился помочь Брайану, был врач Говард Келли (1858—1943), ранее написавший статью для первого сборника «Основ». Однако он отметил, что вряд ли будет полезным, так как по его убеждениям, разные виды животных возникли в результате эволюции и только человек был создан Богом отдельно и не имеет животных предков. В качестве экспертов богословия Брайан мог предложить только единомышленников Стратона, Норриса и Райли. Все они были проповедниками и не могли подтвердить свою компетентность ничем, кроме своих слов. Читая постоянно о громких именах, которые упоминали адвокаты Скоупса, и будучи не в состоянии найти своих экспертов, Брайан постепенно разочаровался в перспективах дискредитировать эволюцию в суде. В конечном счёте, прокуроры решили отказаться от второй части плана и препятствовать защите в представлении показаний экспертов. Уже в формальном резюме суду братья Хикс написали, что сторона обвинения считает экспертные доказательства в суде ненужными. Но Брайан продолжал искать статусных свидетелей даже за неделю до начала процесса.
Стоит отдельно сказать несколько слов об усилиях и тактике Брайана. Начиная с первых шагов в политике и до последнего дня своей жизни, Брайан заявлял, что говорит от имени большинства. И противопоставлял интересы большинства интересам различных элит — политических, экономических, культурных, религиозных, научных и так далее. Поскольку он противопоставлял простого человека и элиту, его сторонники были склонны видеть в Брайане одного из них, того, кто не принадлежит к элитам. Брайан получил неофициальное прозвище «великий человек из народа» (great commoner). Он с удовольствием потакал этому восприятию. Однако конгрессмен, кандидат в президенты, лидер партии, государственный секретарь, составитель политических программ, лоббист конституционных поправок, автор законов и создатель законодательных коалиций Брайан был воплощением элитизма. Тот факт, что он представлял интересы одних элит, как правило, не обладавших властью, против интересов элит, наделённых властью, никак не аннулировал элитарного статуса его усилий. Кроме того, Брайан не выяснял у большинства, что оно хочет. В своих многочисленных турах он объяснял людям, чего они на самом деле хотят, а потом утверждал, что говорил от их имени. Иными словами, мнение большинства было мнением Брайана, он формировал то большинство, которое ему было нужно. Это осознавали многие современники. В частности даже некоторые сторонники запретительных законов, составлявшие то самое большинство, отмечали, что они ничего не слышали об эволюции, пока Брайан не начал выступать с речами. Конечно, нельзя поставить Брайану в вину то, что он формировал общественное мнение в свою пользу. В этом и заключается нормальная общественная политика. Несостоятельными были претензии Брайана на то, что сформированное им общественное мнение не было элитарным. К тому же Брайан выступал от имени большинства тогда, когда это его устраивало. Мы уже видели, как он утверждал, что большинство не хочет вступления США в Первую мировую войну. Но в 1917 году мнение большинства для Брайана перестало быть определяющим. Брайан добивался принятия сухого закона от имени большинства. Но когда Франклин Рузвельт предложил ему устроить национальный референдум по поводу сухого закона, утверждая, что большинство поддержит запрет алкоголя, Брайан не согласился. Он отказывался принять решение большинства в отношении фундаментализма в пресвитерианской церкви. В 1924 году на съезде демократической партии делегаты северных штатов предложили осудить Ку-клукс-клан. Брайану клан не нравился, но вместо того, чтобы искать решение большинства, Брайан выступил с речью против осуждения клана. Реагируя на преследования католиков и евреев со стороны ку-клукс-клана, Брайан заявил:
«Католическая церковь с кровью её мучеников, со свидетельствами её миссионеров, которые пришли во все уголки земли, не нуждается в великой партии, чтобы защитить её от миллиона человек. Евреям не нужна эта резолюция. У них есть Моисей. У них есть Илия. У них есть Елисей, который мог показать на вершине горы невидимое войско, большее, чем тысяча клановцев. И у католической церкви, и у иудаизма есть великие герои, которые сегодня взывают об их уважении. И их призывы не напрасны».
Брайан удобно игнорировал то обстоятельство, что герои, которых он упоминал, были и героями протестантов. Но он не утверждал, что они в состоянии защитить церковь от эволюционной биологии. Когда дело касалось католиков и евреев, Брайан считал, что нужно подождать, пока ККК сам собой потеряет популярность. Когда дело касалось эволюционной биологии, он считал, что только крестовый поход от имени большинства может спасти мир. Ещё в 1922 году, размышляя о том, как остановить клан, он писал:
«Я никогда не принимал доктрину о том, что с дьяволом необходимо бороться с помощью огня, и я не верю, что апелляция к предрассудкам окажется эффективной в борьбе с этой организацией. Предрассудки — это фактор, с которым приходится считаться, и он подразумевает невежество со стороны тех, кто подвержен предрассудкам. Единственным лекарством от невежества является просвещение, и я уверен, что просвещение будет лекарством в данном случае».
Однако в то же время Брайан вёл политическую кампанию против эволюционной биологии, в ходе которой пытался разжечь огонь как можно сильнее. Для него просвещение могло помочь в случае клана, но было недостаточным против эволюции.
Конечно, различная реакция Брайана была связана не с верой в силу библейских персонажей. Он видел в дарвинизме экзистенциальную угрозу, которая может подавить христианство. И действовал в логике моральной паники. С другой стороны, он знал, что ККК был популярен на юге. Действительно, часть делегатов съезда были его членами. Осудив клан, Брайан подорвал бы свой авторитет в глазах самых преданных своих избирателей. А этого он не хотел. Поэтому Брайан участвовал в кампании по созданию мнения большинства против эволюционной биологии, но не хотел формировать общественное мнение против ККК, хотя осуждал его.
Подспудно обезьяний процесс был конфликтом о том, кто должен определять содержание школьного образования. Фундаменталисты требовали от имени большинства, что у них должно быть право вычеркнуть из программы те части, которые их не устраивали. Это было элитарное требование, но замаскированное под эгалитарное.
Но самое поразительное касается отношения Брайана к эволюционным идеям. В ответном письме Говарду Келли Брайан написал, что он лично допускает эволюционное происхождение животных, но не человека. Брайан никогда не признавал этого публично! В том же письме он объяснил почему. Он писал, что такая уступка даст противникам возможность, которую они немедленно используют против фундаментализма, а Брайан этого не хотел. По воспоминаниям Сью Хикса, Брайан как-то сказал: «Вы, ребята, будете жить достаточно долго, чтобы узнать, верна эволюция или нет».
Комизм истории невозможно преувеличить. Лидер движения за запрет эволюционной биологии, утверждавший, что она не состоятельна целиком и полностью, фактически допускал её состоятельность. Очевидно, то, что Брайан узнал о теории эволюции ещё в студенческие годы, беспокоило его всю жизнь. По существу и Келли, и Брайан в отношении эволюции независимо придерживались того же богословия, которое сформулировал Джеймс Орр в «Основах».
Несмотря на неколебимую веру Брайана в светлое завтра, критика со стороны единоверцев, которые считали его крестовый поход проявлением невежества и в религиозных, и в научных вопросах, подтачивала старого политика. Даже его жена Мэри Брайан не видела смысла в борьбе против эволюционной биологии и не находила в ней тех угроз, о которых Брайан постоянно говорил. Тем не менее, Брайан называл себя оптимистом до конца своих дней. Он был уверен, что его мечты станут реальностью в скором будущем. Так в 1923 году он написал, что сухой закон станет популярным и вскоре весь мир последует за примером Соединённых штатов. И всё же Брайан постепенно мрачнел. Выступая перед законодателями в Небраске в 1920 году, он настаивал, что школы не должны преподавать религию. Но в 1924 году он уже писал о том, что простого чтения Библии на уроках недостаточно. Необходимо её пристальное изучение. А в 1925 году он утверждал, что в мире нет прогрессивных сил, а единственная действующая сила на планете — разрушение, распад и смерть. Поразительный тезис для политика, начавшего свою карьеру в «прогрессивном движении».
Со своей стороны Малоун и Дарроу стремились извлечь максимум пользы из общественного интереса к суду. Дарроу предпринял лекционный тур, в ходе которого он посетил Теннесси и в том числе Дейтон. Несмотря на весьма спорную репутацию Дарроу приняли радушно. Пусть он был скандальной фигурой, но в том числе и поэтому он был национальной знаменитостью. И в маленьком сельском городе были рады посмотреть и послушать одного из видных людей эпохи. Прогрессивный клуб организовал званый обед в честь Дарроу. Последний смог положительно представить себя. Его рассказ о детстве в сельской глуши и необходимости получать образование, занимаясь ручным трудом, резонировал с горожанами. Дарроу также хорошо умел использовать повседневный язык, что всегда нравилось аудитории. В своей речи Дарроу взывал к разнообразию мнений и осуждал фанатизм. И произвёл положительное впечатление. В своих выступлениях он говорил: «То, кем мы являемся, зависит от наследственности и среды. И мы не можем контролировать ни то, ни другое. Поэтому я никогда не осуждаю, никогда не сужу». Он действительно придерживался этого принципа в течение своей жизни, особенно в отношении тех, кого ему приходилось защищать в суде. Однако для многих, в том числе для фундаменталистов, он явно делал исключение.
Со своей стороны католик Малоун мог легко аргументировать в пользу совместимости эволюционной биологии и христианства. Выступая с речами в Теннесси, он утверждал: «Я не обнаруживаю никакой трудности в том, чтобы быть преданным христианином и принимать эволюцию. Богословие имеет дело с чаяниями людей и их верой в будущую жизнь. Наука имеет дело с процессами природы». А также в более красочной форме: «Должно быть не больше конфликта между религией и наукой, чем между любовью мужчины к матери и жене». Малоун выражал взгляды, которые во второй половине столетия станут доминирующими среди католических интеллектуалов.
Продолжение следует...
Автор — Василий Томсинский, для «XX2 ВЕКа».