За окном аудитории тяжело и размеренно дышал поздний московский вечер. На стёклах мелко дрожал моросящий дождь, оставляя влажные полосы, сквозь которые огни на улицах размывались мутными пятнами. Высокие, массивные дубовые двери института с глухим звуком закрылись за последним вошедшим студентом, оставив в холле гулкий отзвук шагов и приглушённые голоса. Аудитория была полна, но не шумела. Разговоры затихали сами собой, растворяясь в ожидании того, что скажет Василий Петрович Тёркин, только что вошедший в аудиторию и стоявший возле кафедры.
Василий Петрович положил на стол папку с бумагами, поправил воротник и медленно, внимательно оглядел аудиторию. В его взгляде не было холодности, скорее — спокойная, уверенная задумчивость человека, привыкшего к тишине и одиночеству полярных широт. Он стоял прямо, чуть подавшись вперёд, словно и здесь, в Москве, среди стен и ламп дневного света, видел перед собой вечный горизонт, где белые пустоты сходятся с небом в единое целое.
– Итак, товарищи студенты, — негромко начал он, чуть приглушая голос, будто говоря не с аудиторией, а с самим собой, — сегодня у нас необычная встреча. Не просто лекция, а разговор о деле, важном для института и для страны. А главное, дело это не где-нибудь здесь, в уюте и тепле, а там, — Василий Петрович коротко взмахнул рукой куда-то вверх, за потолок, в неведомое, — в самом сердце Арктики.
Студенты невольно переглянулись. Один из первокурсников, совсем молодой, с немного растерянным лицом, шепнул соседу:
– Неужели опять о погоде?
Но тот быстро шикнул на него, указав глазами на преподавателя. Тёркин, уловив это краем взгляда, незаметно улыбнулся уголком губ и продолжил:
– Руководство института и академия наук доверили мне возглавить экспедицию на крайний север, в район Земли Франца-Иосифа. Задача не просто научная. Скажу больше — весьма необычная. Весьма.
Он сделал паузу, снимая очки и слегка прищурившись, чтобы лучше видеть лица в зале. Тишина в аудитории сделалась гуще, настороженнее.
– Цель экспедиции — поиски затерянного немецкого крейсера «Вильгельм Гёте». Корабль времён войны, затёртый во льдах. – Василий Петрович постучал костяшками пальцев по столу, словно отбивая ритм своему рассказу. – В апреле сорок пятого года, когда советские войска уже были на подступах к Берлину, верхушка СС приняла решение эвакуировать золотой запас рейха и ряд секретных материалов. Им очень хотелось сохранить хоть какую-то надежду на будущее — призрачную, безрассудную. Операция называлась «Нордвинд». Северный ветер. Понимаете?
По залу пронеслась волна удивлённых шепотков, некоторые студенты потянулись вперёд, стараясь лучше расслышать слова преподавателя. Василий Петрович снова надел очки и продолжил ровным, уверенным голосом:
– Крейсер шёл северным путём: из Кёнигсберга к берегам Норвегии, а затем дальше, вдоль Северного морского пути, к архипелагу Земля Франца-Иосифа. Предполагалось, что судно сможет достичь Японии или хотя бы одной из секретных немецких баз на севере. В документах разведки есть сведения, что такие базы существовали: радиостанции, склады, тайные пункты дозаправки для подлодок. Но до конечного пункта крейсер так и не дошёл.
Тут Тёркин снова остановился, взглянув на часы. Секундная стрелка медленно пересекла циферблат, и он продолжил:
– Последний радиоперехват с этого корабля был зафиксирован в июне сорок пятого года. С тех пор — тишина. Есть версия, что его могла торпедировать подводная лодка союзников, но подтверждений этому нет. Советская разведка считала, что крейсер мог просто застрять во льдах. Что с экипажем и с грузом — неизвестно. И вот недавно, друзья мои, совсем недавно, мы получили подтверждение: корабль цел, он найден.
Студенты зашумели, стали переговариваться громче и оживлённее, словно только что проснулись после долгого сна. Голоса стали разборчивыми:
– Товарищ Тёркин, а что за груз? Правда ли золото? — спросил парень с последних рядов, высокий и сутуловатый.
Василий Петрович спокойно ответил:
– По данным разведки — да, золото, и не только оно. Там также были некие технические образцы, возможно, секретные документы и артефакты, которые немецкое командование пыталось сохранить любой ценой. Представьте сами, что это значит для науки и страны. Государство полностью финансирует экспедицию, однако... — он помедлил, сжимая в руке ручку, — в случае провала расходы придётся возмещать институту. А это значит, что пострадают наши с вами стипендии и фонды. Так что, уважаемые товарищи, мы надеемся на успех, а точнее — просто обязаны его добиться.
Аудитория зашумела громче, теперь уже с лёгкой тревогой и волнением. Один из студентов, нервно поднимая руку, задал следующий вопрос:
– А почему немцы застряли именно там? И как вы знаете, что никто до нас уже не добрался до корабля? Может быть, он давно разграблен?
На этот раз ответил стоявший возле окна молодой человек в толстых очках и скромном коричневом пиджаке — Андрей Янович Кац, до сих пор тихо слушавший рассказ Тёркина:
– Всё просто, товарищи студенты. До сих пор на корабле не ступала нога человека. Мы знаем это точно. Он обнаружен совсем недавно, абсолютно случайно, лётчиками-разведчиками с полярной авиации. Фотографии были сделаны только с воздуха. И судно стоит странно — буквально выброшено на скальный выступ. А на одной из фотографий чётко видно странное розоватое свечение из трюмов. Что это такое — предстоит выяснить уже нам.
Голос его звучал тихо, чуть задумчиво, словно он мысленно уже был там, среди скал и льдов, разгадывая тайны, от которых мурашки бегут по спине.
В аудитории стало совсем тихо. Студенты смотрели друг на друга, не решаясь говорить громко. Тёркин, словно понимая их тревожное состояние, произнёс, подводя итог:
– Товарищи, перед нами шанс — шанс сделать открытие, которым будет гордиться вся страна. Мы отправляемся туда уже совсем скоро. А вас прошу: держите кулаки за нас. Нам это пригодится.
И на этих словах снова за окнами усилился дождь, словно подтверждая серьёзность сказанного и настраивая на долгий, трудный путь вперёд.
*****************************
Когда они вошли в комнату научных сотрудников, тяжёлый запах старой мебели и полированного паркета смешался с ароматом кипящего чайника и свежей, бутербродной колбасы с хлебом разложенной на тарелках. В углу шипела керосиновая печь, тихонько потрескивая и согревая помещение, отчего на стёклах окон появился густой конденсат. Центральное отопление не работало, авария. Кто-то уже успел заварить крепкий чай в большом фаянсовом заварнике, и в воздухе повисла густая, тёплая уютность, какая бывает только в закрытых комнатах поздней осенью.
Василий Петрович первым прошёл к столу. Он тяжело опустился на деревянный стул, слегка покачавшийся под его грузной фигурой, и привычно достал пачку табака. Пальцы его, загрубевшие от морозов и многолетних зимовок, ловко завернули самокрутку, и вскоре резковатый дымок потянулся вверх, в густой сумрак лампы.
Софья Аркадьевна, подтянутая и строгая, с туго затянутыми на затылке светлыми волосами, разлила всем чай. Она двигалась спокойно и уверенно, как человек, привыкший заботиться о других в любых условиях, будь то эвакуационный госпиталь или полярная станция. От неё веяло крепкой, несокрушимой надёжностью, и даже небольшие морщинки возле глаз делали её лицо ещё серьёзнее, ещё значительнее.
Андрей Янович Кац сидел напротив Тёркина, перебирая вилкой картошку с мясом и задумчиво глядя себе под ноги. Его худощавое, чуть вытянутое лицо было напряжённым, внимательные глаза за очками в толстой оправе блестели любопытством и какой-то нервной тревогой, которую он едва мог скрыть.
— Василий Петрович, вы говорили, сигнал... Что за сигнал-то такой? — первым нарушил молчание Кац. Он прищурился и глянул на Тёркина поверх очков. В голосе его было что-то неуверенное, будто он боялся услышать ответ.
Василий Петрович выпустил дым, хмуро глядя на кончик тлеющей самокрутки.
— Странный сигнал, Андрей Янович, очень странный, — задумчиво произнёс он и снова затянулся, глубоко, медленно, словно вспоминая что-то своё, давно забытое. — Совсем короткий, слабый. Наши ребята из «Бухты Восток» случайно зафиксировали его неделю назад. Радиочастота военная, старая. С немецкого корабля, видимо, и идёт.
— А текст? — оживился Андрей, отложив вилку. — Что именно передали?
— Текст почти неразборчивый, но явно немецкий, — Тёркин ненадолго замолчал, опустив голову и прищурившись от дыма, потом продолжил сухо, словно неохотно раскрывая тайну: — Это звучит как тревожный радиоперехват. Что-то вроде: «…не можем… лёд… свет… потеряны…». Морзянка на новом уровне… У них и техники то такой быть не должно…
Он замолчал, и снова в комнате стало тихо, только печка негромко шумела, отдавая тепло. Софья Аркадьевна впервые за весь вечер заговорила. Её голос был ровным, чуть настороженным:
— Значит, кто-то там ещё живой? Почти восемь лет прошло.
Василий Петрович поднял на неё взгляд. В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, но тут же исчезло.
— Вряд ли, Софья Аркадьевна. Думаю, там давно уже никого нет. Сигнал мог пойти автоматически. Радиостанции иногда дают такие сбои. Хотя… — он тяжело вздохнул, словно признаваясь сам себе в том, чего не хотел бы признать, — чёрт его знает, Арктика умеет хранить тайны.
— Звучит жутковато, — признался Кац, нервно потирая пальцем переносицу под оправой очков. — Я читал кое-какие документы. Говорили, что у немцев были очень странные проекты. Мистика всякая, попытки связаться с древними цивилизациями, даже эксперименты с энергиями, которые никто толком не понимал. Кто знает, что там вообще происходило?
Тёркин хмыкнул, помолчал и задумчиво посмотрел на часы, висевшие на стене над столом. Стрелки медленно двигались вперёд, отмеряя их время здесь, в Москве.
— Вот именно поэтому и надо туда попасть, — наконец произнёс он. — Узнать, что за свет, что за сигнал, и что немцы там забыли. Страна ждёт от нас открытий, это раз. Во-вторых, если там правда золото, институту это ох как пригодится. А если не найдём — ну, сами понимаете, стипендии будут сильно урезаны. Дело принципиальное урежут их даже если мы не снарядимся в экспедицию, так что это шанс.
Кац понимающе кивнул, продолжая молчать. Софья осторожно спросила:
— Маршрут уже готов?
— Да, — подтвердил Тёркин. — Вылетаем через два дня отсюда, с военного аэродрома под Москвой. Сначала на самолёте до Мурманска, там пересядем на Ли-2, и дальше уже по прямой — в «Бухту Восток». Там нас будет ждать проводник, эвенк Кузьма Нерпа, старый охотник, знающий север лучше любого компаса. С ним отправимся уже к самому кораблю, по льду, на собачьих упряжках.
— Надёжный? — тихо спросила Софья.
— Он ходок, каких мало, — уверенно кивнул Тёркин. — Без него там никак нельзя. Говорят, видит то, что другие не замечают. Люди ему доверяют.
Снова наступила тишина. Они сидели, задумавшись каждый о своём. Андрей Янович допивал чай мелкими, нервными глотками. Василий Петрович, словно устав от размышлений, снова закурил. Софья молча убирала со стола тарелки.
Наконец, Андрей тихо произнёс, как будто себе самому:
— Значит, самолёт уже послезавтра…
— Да, послезавтра, — подтвердил Василий Петрович, глядя куда-то в сторону окна, где за мутным стеклом была темнота и сырость. — Послезавтра, товарищи, начнётся наша дорога к тому, чего никто пока не видел.
И он снова замолчал, вдыхая тяжёлый табачный дым, словно это была последняя его самокрутка перед долгим, суровым и неизвестным путём.
*******************************
ДВА ДНЯ СПУСТЯ .
Вечер.
Василий Петрович Тёркин выходит из института, зная, что утром — отлёт. Он идёт привычным маршрутом до своего общежития. В этой прогулке — прощание с городом, который он знал, и с тем, он был рад не оставаться здесь где у него никого нет.
Снег валил весь день — сначала колючий, потом мокрый, теперь вялый и крупный, как крошки извести. Двор у Института Арктики и Антарктики был притихший, с вдавленными следами валенок и редкими гортанными выкриками студентов, опаздывающих на трамвай. Василий Петрович стоял под навесом у входа, глядел, как в просвете фонаря кружатся хлопья. Он не спешил.
На перроне у решётки дымилась урна, кто-то недавно бросил туда окурок. На обледенелом стекле таблички поблёскивала надпись: "Прохода нет". Он отвернулся и пошёл по тропинке между свежими пушистыми сугробами — выверенной, утоптанной, будто по линейке прочерченной. Мимо — старой берёзы, скособоченная, с прибитой уже табличкой «Осторожно, лёд с крыши», и будка дворника теперь как склад инвентаря, где пахло мазутом, кошачьей мочой и тряпками.
Здание института сдавалось медленно. Свет гас в кабинетах, как корабль сдавал огни перед затоплением. Василий Петрович шёл не оглядываясь.
Лубянка… мимо известного здания он шёл быстро, не задерживаясь: такие места он предпочитал обходить молча... Там, в подъездах, часто маячили люди в чёрных шинелях, переглядываясь. Он шагал дальше, по привычке: вверх по Мясницкой, потом через Сретенку, а оттуда уже ближе к Рижскому — туда, где стояло ведомственное общежитие. Вечером Москва становилась другой: выдыхала тепло из подвалов, пар из люков клубился и плавился в свете жёлтых фонарей. Бабы в платках толкались у булочной — хлеб подвезли. Мальчишка катался на фанерных лыжах по проезжей части, и кто-то из окна крикнул: "Уйди, дурак!"
Проезжал «ЗИС», бочком, оставляя за собой полоску жидкой кашицы на асфальте. Витрины аптек были завешаны занавесками. Ларёк с газетами закрыт. Остановка была пустая, и только на стенде дрожала афиша: "Концерт песни народов Севера. Дом культуры имени Калинина". Он задержался взглядом. Махнул — и пошёл дальше.
Двор у общежития был тесный, как внутренний карман — всё видно, всё слышно. На первом этаже — кухня, из приоткрытого окна валил пар, пахло капустой и углём. По доске над входом был прибит номер и выцветшая табличка: «МГГУ. Комнаты № 21–48». Крыльцо деревянное, с облупленным перилом. Внизу сидел пёс — дворовый, рыжий, со следами ожогов на боку. Смотрел на него, не двигаясь. Василий кивнул. Пёс не шелохнулся.
Он толкнул дверь плечом, как всегда, прошёл в коридор — длинный, как казарма. Пахло хлоркой, пыльным ковром и керосином. Кто-то варил суп, кто-то ругался за стеной. Из комнаты в конце кто-то бренчал на балалайке. Всё это было так знакомо, что даже сердце как будто дернулось — но не от привязанности, а от усталой привычки.
Комната у него была с окнами на рельсы. Маленькая, угловая, всегда холодная. Пол — крашеный, местами стерся до дерева. Кровать узкая, пружины скрипят. Над ней — гвоздь, на гвозде — кисет. Стол — без скатерти, деревянный, с облупленным углом. На нём: карта Таймыра, кружка из нержавейки, радиодетали, ручка «Золотое перо», записная книжка с засаленными краями. На стене — фотография сына. Он там в лётной форме, совсем мальчишка, и подпись: "Ты держи землю, а я небо".
Под кроватью — ящик с зимними рукавицами, инструментом, запасными шнурками, складной лопаткой. На подоконнике — слюда, камень, привезённый из экспедиции 1952 года.
Он сел. Потёр лоб ладонью. Он носил тот же самый бушлат, что был с ним на Карельском. Потёртый, с потерянной пуговицей, но тёплый. Снял, как броню, и повесил у двери. Достал табак. Сворачивал самокрутку, медленно, как письмо, которое никто не прочтёт. Закурил. Дым стелился низко, тяжело. Он смотрел, как за окном катится состав — жёлтые огни мелькают один за другим. Вдалеке кто-то крикнул: "Товарищ подождите!" — и замолк.
Скоро он уйдёт отсюда. Он медленно допил чай из алюминиевой кружки. Потом взял карту. Расправил. Пальцем провёл по белому пятну — туда, где льды, и где никто не был.
**************************
Моторы Ли-2 ещё не замолкли до конца, а из-под колёс самолёта уже тянуло ледяной пылью. Шасси с грохотом прокатилось по расчистке, выбитой на заливе: трактор прошёл здесь пару дней назад, снег сброшен по краям, и теперь лёд под ногами хрустел, будто стекло. Над покрытой инеем кабиной светилось круглое стекло прожектора — слабое, едва пробивалось сквозь клубящуюся позёмку.
Сильный ветер не бил прямо в лицо, он будто скользил сбоку, врываясь под шапки, в рукава, в нос. Мороз был сухой и плотный, как мелко натёртый лёд — тот самый, что цепляется к коже, к ресницам, к горлу. Василий Петрович первым сошёл с трапа, проверяя под собой каждую точку опоры, как будто лёд мог предательски поддаться. Следом — Андрей, кутающийся в воротник, щурясь от ветра. Софья спустилась последней. Её лицо было сухим и напряжённым. Она держалась прямо, но рука невольно тянулась к воротнику — холод проникал прямо в кости...
Вдали стояло здание. Одноэтажное, дощатое, утеплённое сверху войлоком и брезентом. К нему вела лыжня и полоса, утоптанная валенками. Рядом с входом — вышка: искривлённая, с накренившимся прожектором и звенящей под ветром флажной верёвкой. Лампочка на вышке тускло мигала, словно уставший глаз. У стены штабеля ящиков — еда, инструмент, бочки с топливом, скинутые ранее другим рейсом.
Им навстречу вышли трое. Один — в тулупе с подпоясанной верёвкой, с бородой, заледеневшей по краям. Второй — ниже ростом, в шинели, с закатанными рукавами, дымил сигаретой, другой рукой держал за ремень тулуп. Третий — в шапке-ушанке с медной звездой, белобрысый, с багровым наливом на щеках и с глазами, уставшими без сна.
— Ну, прибыли? — сказал бородатый, кивнув. — Нерпа велел ждать его к вечеру. Ушёл с утра на ближний мыс. Говорит, пурга будет ночью, а до этого вернётся.
— Как у вас тут? — спросил Тёркин, обводя взглядом станцию.
— Вчера минус сорок два, — ответил курящий. — Керосин в канистрах прихватило. Собака вон, с носом беда, дохнет потихоньку. Вожаки воют ночью — будто чуют что-то, не нравится им тут.
— Холодно, — пробормотал Кац, глядя в сторону — куда-то туда, где горизонт тонул в белесой мгле.
Софья шагнула ближе, всматриваясь в руки низкорослого механика. Он держал их неловко, как бы скрывая.
— Простите… А у вас… пальцы?
Он глянул на неё с каким-то горьким спокойствием, вытащил руку наружу. Рукав задвигался, и стало видно: вместо пальцев — короткие культи, обмотанные старой тканью.
— Забрала работа, — сухо сказал он. — Три года назад. Пробил буром — пошёл по льду, один, я двое суток... ну, в общем. Отняли потом в Тикси.
Софья кивнула — не из вежливости, а с тем профессиональным пониманием, которое бывает только у людей, по-настоящему знающих цену ожогам, отморожениям, гангрене.
— Спасибо, что встретили, — произнёс Тёркин, глядя в сторону бледного солнца, которое уже клонилось к горизонту, — Мы к ночи ждать будем Нерпу. А пока — устроимся. Есть где?
— В бараке. Там печь, дрова. Ночуйте ни о чем не думайте. Завтра метео даёт окно — сутки, потом всё. Снег, ветер, завалит по самую макушку. Если хотите выдвигаться — завтра или никогда.
Внутри было тепло, по-северному просто. Стены — доски, обитые тканью. В центре — железная печка, по бокам нары, обтянутые старой ватиной. Над дверью — гвоздь с цепью, у окна — банка с керосином и самодельный светильник, под потолком гудел ветер, будто кто-то бил крышу кулаками.
На стене — карта. Покрыта следами пальцев, где-то жир, где-то сажа, в углах — наклеенные лоскуточки с маршрутами. Красный карандаш чертил северные ветви. Где-то к югу — кружок: станция. К северу — белое пятно с припиской: «Снимок 03.53. обломки (?)».
Под картой — фотографии. Пожелтевшие, пронумерованные. Мужчины в мехах, женщины с уставшими глазами, улыбаются — но улыбка будто последняя. В углу — рация. Старая, ламповая, пахнет пылью и изоляцией. Из неё доносится лёгкий треск — как дыхание простуженного человека.
— Бывало, — говорит один из полярников, — сигнал пойдёт ночью. Мы думали, что помехи. А потом как-то раз, два года назад, старик Варламов говорит: «Это не наши частоты». Ну, послушали — немецкая речь, слабая. Как будто из подвала.
В углу, свернувшись калачиком, лежала собака. Замотанная в мех, не встаёт. Дышит редко, нос сухой, глаза прикрыты. Кац посмотрел и отступил — будто ощутил неладное. Софья присела рядом, проверила дыхание, погладила.
— Долго так не протянет… — сказала тихо. — Сердце бьётся, но медленно.
Василий Петрович стоял у окна. Смотрел, как за пределами станции дрожит воздух. Мачта радиостанции — старая, перекошенная, держится на тросах, но один уже лопнул. Она наклонена и ходит ходуном от порывов. Стальной канат дребезжит, как струна.
К сумеркам появился Нерпа. Не услышали его — заметили, когда псы в углу подняли уши. Вскоре раздался ровный скрип полозьев и тяжёлое дыхание собак в упряжке. За дверью — фигура в меху, с наледью, лицо обветренное, губы потрескавшиеся, глаза — тёмные, как уголь. Он не заговорил сразу, просто снял рукавицы, встряхнул иней, вошёл, поставил нарту под навес. Псы сели, смотрели прямо, молчком — будто знали, что шум здесь ни к чему.
— Пурга будет, — только и сказал он, глядя в печь. — Но мы успеем. Завтра.
— Ветер с востока? — спросил Тёркин.
— Не только ветер, — буркнул Нерпа, — лёд трещит. Он так не трещал никогда, будто ледяной дьявол проснулся…
И снова замолчал.
Ночью сидели у печи. Чай был горький, в прикуску с сухарём. Разговоры короткие. Софья сказала — шепотом:
— А если там немцы остались?
Кац смотрел в огонь, и пламя отражалось в его очках.
— Остались. Я в этом не сомневаюсь, — сказал он тихо. — Но все мертвы, или ты суеверная?
И в этот момент за стеной завыл ветер — резко, как вскрик. Пёс в углу вздрогнул. А за окном качнулась мачта где-то вдали, в темноте, будто еле-еле, раздалось:
— тик… тик… тик…
И снова тишина.
*********************************
Под утро в бараке что-то стукнуло — словно дёрнули за дверь. Василий Петрович уже не спал. Он лежал с открытыми глазами, слушая, как в железной печке потрескивает уголь, как тянет по доскам холодом. Пахло керосином, мокрой телогрейкой и хлебом — кто-то ел впотьмах.
Он поднялся первым. Молча оделся, натянул тулуп, затянул ремень. Накинул ватник, застегнул рукавицы. Выйдя наружу, зажмурился: ветер бил в лицо сухим снегом. Всё вокруг было ровно-серым — ни тени, ни света, ни линии горизонта.
На площадке уже копошился Нерпа. Поил собак наливал собакам тёплую воду из ведра, пока та не остыла. Упряжка молчала. Седой, вожак, сидел как статуя, глаза его были чёрные, неподвижные. Он не тянулся, не вилял — просто смотрел вперёд.
Через пятнадцать минут тронулись. Две нарты: на одной Нерпа и Софья, на другой — Тёркин и Кац. Груз распределён, натянут тент, рация упакована, еда — под сидением. Собаки шли ровно, без суеты. Только короткие команды: «Лево». «Стоять». «Пошли».
Ветер был боковой, резал лицо. Наст под полозьями трещал, местами проваливался — шли аккуратно. Торосы обходили по дуге. Один раз собака провалилась по грудь, вытащили. Сани наклонялись, но держались на курсе.
За три часа прошли около двадцати километров. Привал. Сухари, тёплая вода. Разговоров почти не было. Только короткая фраза от Софьи: — Ветер поднялся.
— С востока тянет, — кивнул Нерпа. — К вечеру накроет.
Дальше стало хуже. Белизна заполнила всё. Ориентиры исчезли. Воздух стал вязким, как пар. Топали вслепую, по направлению, по памяти. Кац молчал, лицо было синим, на очках — корка инея.
— Такое чувство, будто по костям мороз идёт, — выдавил он сквозь зубы.
— Молчи, — ответил Тёркин. — Не время болтать, силы береги.
К четырём собаки замедлились. Ветер поднялся — короткий, рвущий. Пурга подходила сбоку, разворачивала снежный дождь. И вдруг Седой зарычал. Вся упряжка встала.
— Стоп, — скомандовал Тёркин. — Что там?
Нерпа молча указал вперёд. Сквозь метель, в просвет, проступил силуэт. Сначала — прямая линия. Потом — надлом. Потом — остов. Тёмная туша.
— Он, — сказал Василий.
Они шли ещё минут десять, пока не подошли вплотную. Скала поднималась над ними метра на четыре. На её вершине, как прибитый, стоял корабль. Крейсер. Нос в небо. Корма в снегу. Мачты обломаны, боковая броня вспучена от ржавчины и льда. Всё покрыто сосульками — наплывами, как сталактиты.
Мачты, стальные, фермовые, с площадками и антеннами. Такие строили на всех крупных кораблях тех лет — для радиосвязи, флагов, наблюдательных постов. У немецких крейсеров они поднимались высоко над мостиком, напоминая остов вышки. Теперь от них остались только ржавые кости: перекрученные стойки, свисающие тросы, обломки траверз. Всё это обросло льдом, искривилось от ветра и времени, и казалось, будто сам корабль держал в руках железные пики, обломками направленные в серое небо.
Ни лестницы, ни трапа. Корабль вмерз в скалу, как ракушка. Собаки остались внизу. Люди пошли наверх. Склон был скользкий, шли по одному. Лёд местами хрустел, как стекло. Пришлось тянуть верёвку.
— Тут есть вход? — спросила Софья, отдышавшись.
— Там. Вон прорезь в борту, — показал Нерпа. — Будто разорвало.
Подошли. В борту зияла пробоина — изогнутый лист металла торчал наружу. Внутри темно. Ветер туда не шёл.
— Собаки под скалу, под брезент. Мы внутрь, — сказал Тёркин.
Влезали по очереди. Внутри было влажно и тихо. Пол под наклоном. Иней на стенах, поручни как кости в нутре рыбины. Всё молчало. Только корпус гудел — низко, глухо, как далёкий бас.
— Закройте снаружи чем-нибудь. И молчать, — сказал Василий.
Они вошли внутрь — в пустоту, где всё чужое. Где тьма лежала слоями, как на дне гроба.
*********************************
Внутри корабля пахло не так, как снаружи. Воздух был неподвижен, чуть влажный, но не ледяной. Минус десять, не больше. Такого никто не ожидал. Лёд был только в углах, в щелях, прикрывал местами ржавчину. В помещении можно было снять рукавицы и шапку — не прям комфортно, но терпимо. Откуда тут сохранялось тепло — непонятно. Может, осталась какая-то изоляция. Может, металлическая громада крейсера медленно отдавала тепло, накопленное годами в нутре, предположения строить было пока рано.
Они шли по нижним отсекам, почти в самом днище. Пол был наклонным — корабль замер на скале, и это чувствовалось в каждом шаге. Под ногами решётчатый настил, сбоку — переборки, местами помятые. Всё заржавело, но не обрушилось. Периодически попадались пучки кабелей, замотанные в тканевую изоляцию. Стены покрыты инеем, как серебряным мехом.
Здесь был технический отсек. Возможно, подмашинное отделение. Низко, тесно, трубами оплетено всё пространство. Где-то должен был быть дизель-генератор, водяное охлаждение, возможно, вспомогательная силовая установка.
Они двигались медленно, светя фонарями. Вдруг Нерпа остановился, поводя фонарём вправо.
— Смотри.
В нише, прямо под лестницей, сидел человек. Немец. Форменная куртка, меховой ворот, пилотка на боку. На плече — лычки. Лицо жёлтое, как жир, глаза провалились. Кожа натянута, будто лакированная, глянцевая. Руки скрещены. Он застыл так, как будто уснул на посту. Рядом — карабин с ремнём. На поясе подсумок. Бляхой вниз. Ботинки кожаные, на шнуровке, гвозди поблёскивают.
— Постовой. Моторист, может. Или дежурный по отсеку. На таких уровнях пехота не ходит, — сказал Тёркин.
— Как в морозилке, — пробормотала Софья, глядя на труп. — Даже пальцы не скрючены. Всё застыло, будто только что.
— Они тут все так будут. Спрятались. Пережидали.
Прошли дальше. Стали попадаться тела. Один — прямо на лестнице, другой — у переборки, прижавшись к двери. Один лежал ничком, будто бежал и не добежал. У всех лица были одинаковыми — пустыми. Застыли не в страхе, а от равнодушия перед наступающей смертью от холода.
Через два поворота вышли к массивной двери. Корабельная, герметичная. Задраена. Рукоятка вварена льдом, не шевелится.
— Тут не пройти, — сказал Василий, дёрнув за ручку. — Сварку нести надо.
Софья и Кац вернулись к нарте. Притащили резак, баллон. Пока Тёркин готовил шланг, Кац держал фонарь. Металл зашипел, пошел паром. Пахло ацетиленом, дым уходил вверх. Нерпа стоял в тени, молча смотрел.
Когда вырезали проём, внутри открылась другая палуба. Уже без труб и техники. Шкафчики, лавки, эмалированные кружки на креплениях. По центру — стол. Возможно, это был кают-компания младших офицеров. Или медблок.
Шарили тихо. На полках — бинты, банки с мазью, этикетки на немецком. За перегородкой — койки. На одной лежало тело в белом халате. Женщина. Волосы в сетке. Лицо оплывшее, но видно — молодая.
— Фельдшер. Или медсестра, — сказал Андрей.
Он снял очки, вытер стекло. Потом глухо добавил:
— Они ведь не знали, что за ними никто не придёт.
Усталость навалилась резко. Собаки завыли снаружи. Василий кивнул: — Затащим их. Здесь безопаснее.
Они спустились, втащили упряжку по очереди. Собаки умолкли, тоже устали, потом просто сразу свернулись в комки меха у стены. Люди раскинули спальники, улеглись прямо на палубе, между обломками и телами. Было холодно, но терпимо.
Фонари тускнели. Кац лежал, закутавшись, глядя в потолок. — Странно. Всю жизнь в архивах. А сейчас — как будто в письме, которое никому не дошло и вот мы бродим здесь а я думаю, каково это в одиночестве, без надежд, без родины… провалить последнее задание?
Софья сидела, укрывшись одеялом. — Я раньше хотела пойти в художку. Потом война. Потом госпиталь. И всё — не туда. А сейчас…
Она не договорила.
— Знаешь, — сказал Василий. — У меня сын был. Погиб. В училище. Я не знал, зачем жить. А потом как-то понял — надо дожить до места, где ничего не будет. Ни боли, ни памяти. Только снег. Вот мы почти и дошли до цели, а я хочу дальше, в белесую пусто ту там где нет ничего....
Долго молчали. Где-то в корпусе что-то скрипело. Тонко. Будто корабль не спал.
Снаружи гудела пурга. А внутри было тихо, как в чреве зверя, что давно умер, но всё ещё остывает.
**************************
Утро пришло без света. Просто тьма посерела, стала реже. Внутри корпуса температура не изменилась: минус десять, но по сравнению с внешним адом — почти тепло. Собаки поднялись первыми — затрещали когтями по металлу, встряхнули шкуру, зевнули.
Тёркин встал, вылез из спального мешка, подошёл к ящику с едой. Порезал сухарь, вскрыл консерву. Кац тёр глаза, сдвинул шапку. Софья уже разливала остатки кипятка из термоса. Собакам — варёная крупа, остуженная до пары. Лапали молча, в углу, по очереди.
— Надо определиться, — сказал Василий, — где здесь что. Если крейсер строился по немецкой схеме, мостик должен быть ближе к носу. Радиорубка — уровнем выше. Офицерские каюты — к центру. И груз, если золото — или в бункере, или в тыловом отсеке, ближе к балласту.
— А если перегоняли в Японию? — уточнил Кац. — Тогда могли прятать. Не в трюме — а под машинным, в фальш-полах. Или вообще в боковых нишах. Нестандартно но они же не тупые.
— Нам придётся подниматься, — сказала Софья. — Если хотим найти документы. И понять, что они вообще делали в этом районе.
— Я хочу найти капитанскую каюту, — сказал Кац. — И журнал. Маршрут. Приказы. Должен быть порядок. Это же немцы. Если остался человек, который командовал до конца — он оставил запись. Они так делают. Даже когда знают, что умрут.
Свет фонарей был тусклым. Один из них — у Андрея — начал моргать.
Они поднялись по узкому трапу, перешли в другой коридор. Пространство менялось. Было больше ржавчины. Ни одного тела. Всё мёртво. Стены голые. Краска слезла пластами. И тут — глухой скрежет.
Корабль затаил дыхание. Но звук не исчез. Он повторился. Где-то в темноте, с другого конца коридора, кто-то двигался. Кто-то тащил что-то.
— Стоять, — резко сказал Василий. Он поднял руку.
Фонарь в руке Каца заморгал. Свет стал пульсирующим. Тень на стене дёрнулась.
— Не двигайтесь, — прошептал Нерпа. Он медленно поднял карабин. Ствол навёлся в темноту.
Что-то промелькнуло. Крупное. Белое. Массивное. Они не сразу поняли, что видят. Лапы. Тело. Загривок. Полярный медведь. Он шёл медленно, низко. В зубах — человеческое тело. Немец, завернутый в полушубок, с вывороченным воротником. Ноги волочились по полу.
— Господи… — прошептала Софья.
Свет упал на морду зверя. Белая, в снегу. Глаза чёрные, узкие. Он остановился. Зарычал, но не бросился. Просто уставился. Потом резко дёрнул головой, отбросил труп и шагнул к боковой переборке. Там была пробоина. Он исчез.
Все подбежали к отверстию. Тело осталось лежать — разбитое, замёрзшее. Из дыры бил ветер. За ней — белизна, как марево. Они успели увидеть, как медведь, ловко, будто привычно, спрыгнул с высоты в два метра и растаял в пурге, будто никогда его и не было.
Никто не говорил. Только дыхание. Только свет дрожащий на металле. Василий шагнул к телу. Проверил. Плечевой шеврон.
— Артиллерист. Наверное, спал где-то в верхнем кубрике. Медведь залез, нашёл и понес жрать, у них щас молодняк на откорме.
— Он уже был здесь. Не первый раз, — сказал Кац. — Это его тропа. Он знает вход. Ходит, как домой.
— Тогда надо запирать всё, — тихо сказала Софья. — Мы тут не одни.
Тёркин кивнул. Опустил взгляд на валявшийся на полу вещмешок. Пыльная бирка. Затёртые буквы. Всё лежало разбросанным по коридору, как в заброшенной квартире. Не первый раз зверь приходил в гости.
Тишина вернулась. Только ветер гулял за бортом, и где-то в глубине корабля снова что-то скрипнуло.
Но уже по-другому. Будто осторожно. С вниманием.
************************
Они шли дальше по внутренним палубам. Проходы сужались, обшивка становилась тяжелее, крепче. Под ногами скрежетал лёд, по стенам сползала изморозь. Стены стали гладкими, бронированными. На дверях — клейма: «SICHERHEITSRAUM». Комната безопасности. Бункер.
Дверь была массивной, в полтора метра толщиной, с двойной запорной арматурой. Поворотные штурвалы не поддавались. Задраено изнутри.
— Вот он, — тихо сказал Тёркин. — Если тут и было золото — то здесь.
— Да только мы туда не попадём, — пробормотал Кац, склонившись к замку. — Даже с резаком. Эта сталь не от мороза. Это титановая смесь. Военные. Тут на взрыв расчёт. Не прорежешь. Не за один день.
— Выходит, подниматься, — сказал Василий. — Идём искать мостик. Или капитанскую каюту. Без записей — как в слепую.
Подъём занял почти час. Коридоры были разрушены, местами промершие. Пришлось лезть через смятые переборки, вытаскивать Софью из щели, в которую она провалилась ногой. Псы остались внизу, у тепла.
Мостик нашли не сразу. Он находился в надстройке, сбоку, под бронекуполом. Там были выбиты окна, один из приборов лежал на полу, панель накренилась.
Офицерский отсек напоминал мёртвый штаб. Карты. Радиосхемы. Папки. Всё в беспорядке. На полу — опрокинутое кресло. В углу — полукруглый стол и перед ним — человек. Высохший. В форме. Шинель серого сукна. На груди — крест. Подпись на папке перед ним: Kapitän zur See H. Bering.
— Нашли, — сказал Кац. — Это он. Капитан корабля.
Он сел, открыл папку, достал бумаги. Глаза пробежали по строчкам.
— Это журнал. Последние записи. Почерк чёткий. Немецкий аккуратный. Он знал, что пишет напоследок.
Кац не говорил быстро. Читал, останавливаясь, переводя вслух:
— «Груз не доставлен. Он там в переборках. Но приказ изменить маршрут пришёл поздно. Курс был нестабильным. Шторм... ледяная структура под нами...»
Он замолчал, перевернул страницу, продолжил:
— «Нас выбросило. Не знаю, как. Скала. Полный выход из строя моторов. Но больше всего страшит... то, что попало внутрь. Из льда. Из глубины. Мы не знаем, что это. Оно...»
Он закрыл глаза, потом продолжил:
— «Сначала мы думали, что оно пожирает. Но нет. Оно впитывало. Солдат исчезал за секунды. Без крика. Без крови. Только одежда. Потом запах. И оно росло.»
Софья стояла за его спиной, не дыша. Василий смотрел в окно. Снаружи всё было залеплено белым. Но он слушал.
Кац шептал:
— «Мы заманили его в бункер. Это была ловушка. Закрыли. Задраили. Подожгли. Но оно выжило. Нас осталось не много. Консервы закончились. Вода — талая. Люди умирают на ходу. Я пишу это, потому что никто не поверит.»
Он замер. Затем ещё один лист. И последняя фраза:
— «Я не увижу свою дочь. Простите меня. Я сделал всё, что мог.»
Все молчали. Ветер завывал за переборкой. Металл отзывался на него — будто корабль дышал вместе с ними.
— Значит, золото не там, — сказал Василий. — А в днище. Это фальшбункер. Отвлечение.
****************************
Они долго молчали после найденных записей. Никто не спешил спускаться обратно. Казалось, сам воздух на мостике держал их — не пускал, как будто на высоте было легче дышать.
— Если он пишет, что золото в днище, — сказал Тёркин, наконец, — значит, надо идти туда. Пока светло. Пока пурга не начала крутить заново.
— Надо убедиться, — кивнула Софья. — Без этого мы отчёт не составим.
— Если говорить в точности, — тихо произнёс Кац. — Он писал: «под плитами, где проходят резервуары». Это машинный отсек. Возможно, под вспомогательными насосами. Надо искать сварные швы. И нестандартную закладку.
Спуск занял почти полдня. Шли через завалы, местами ползли. Нерпа шёл первым, светя фонарём, оглядываясь. Металл звенел под ногами.
Нижняя часть крейсера — узкая, тяжёлая. Там были колодцы, трубы, технические мостки. И вот — настил, неприметный, но странно ровный. Без следов ржавчины. Плиты — сварные, но без потёков.
— Здесь, — сказал Тёркин, постучал присев. — Чуешь? Глухо. Не как в пустом отсеке.
Кац опустил ладонь на сталь. Она была не ледяной. Сухой. Почти тёплой, как если бы внутри что-то сохраняло остаток температуры.
— Сюда. Резак.
Они разожгли его второй раз за сутки. Металл повело жаром. Дым ушёл вверх. Софья молчала, стоя в стороне. В лицо ей било оранжевое отражение.
Через полчаса плита сдвинулась. Под ней — ниша. Не большая, но глубокая. И там — ряды. Слитки.
Андрей достал один, вытащил на свет.
— Тяжёлый. Чистый. Видите?
На торце — выгравированная свастика. Ниже — цифры. Вес, серия. Герб.
— Настоящее. Без сомнений. Золото рейха.
Он положил слиток на край, сел рядом. Долго молчал. Потом произнёс:
— Но это не главное.
Софья обернулась.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы знаем, что золото здесь. Мы нашли его. Мы можем зафиксировать. Это победа. Но…
Он посмотрел на Тёркина. Медленно, с нажимом:
— Там, за той дверью… Он писал. Про то, что попало внутрь. И мы не знаем, мертво ли оно. Мы не знаем, что это было. И если мы уйдём — сюда придут другие. Люди, которых пошлёт комиссия. Или армия. Или кто-то из политбюро. И если они откроют, не зная — что тогда?
Тишина стала иной. Давящей.
— Ты хочешь открыть его? — тихо спросил Тёркин. — Тот бункер?
— Мы должны, — сказал Кац. — Это наша ответственность. Не только золото. Истина. Понимание. Если оно живо — значит, мы должны первыми увидеть. Если мертво — убедиться. И тогда уже сообщить. Мы ведь не просто охотники засокровищами. Мы — учёные. Историки. Свидетели.
Василий не ответил сразу. Он сел, потёр лоб. Долго молчал. Потом посмотрел на Софью.
— Что скажешь?
— Я не хочу, — сказала она. — Но он прав. Если мы уйдём, не зная — значит, оставим ловушку открытой. А это будет хуже.
Нерпа молча подошёл, взял винтовку, проверил затвор. Просто. Без слов. Это был ответ.
Они снова поднялись. К бункеру. Туда, где металлическая дверь всё ещё держала стоны, редко оглушающие тишину. Теперь — уже в последний раз.
************************************************
Резали два часа. Потом остановились. Руки дрожали. Металл не поддавался сразу — он был не просто толстый, он был как будто... злой. Из шва повалил густой дым с резким железным запахом. Воздух между стенами сразу стал мутным, потянуло гарью, и очки Каца покрылись серым налётом — он вытер их, но почти сразу снова запотели. Работали долго. Пришлось заночевать прямо у двери, в спальных мешках.
Проснулись в сером мареве. Пурга стихла. Хлеб, вода, глоток из фляги. Руки закоченели. Снова резать. Потом ломать. Швы срезались не сразу. Сталь вела себя странно — как будто отдавалась в руку. Ещё час. И ещё. Трещина ползла по периметру. Наконец — один щелчок, другой. С усилием, всем телом, Тёркин вдавил штурвал, тот скрежетнул и треснул. Люк медленно поддался. Отошёл, как приоткрывшийся гробовой камень.
Первым пошёл Нерпа. Без слов. Свет фонаря прыгал по стенам. За ним — Кац и Тёркин. Софья замыкала.
Внутри было тихо. Но тишина не та, что в пустом помещении — а как будто с легким звоном в ушах. Так и хочется сказать звенящая тишина.. Стены чёрные, блестящие. Слегка влажные. И тёплые — в перчатке чувствовался жар, как от разогретого металла.
— Это... не сталь, — выдохнул Андрей. — Или... не просто сталь.
Прошли ещё дальше. Свет упирался в туман. Воздух был тяжёлым, пах кислотой, ржавчиной, маслом и чем-то органическим. Как будто мясо. Затухшее слегка.
Отсек был целый. Платформы, балки, проходы, будто в технической палубе. Но всё было перекручено, сплетено трубками, жгутами, кабелями. Некоторые пульсировали. Как мышцы. Стены покрыты ржавыми наростами. Где-то на полу валялась одежда. Пустая. Как будто кто-то стоял — и исчез. Остались только сапоги и форма.
На переборке — борозды. Царапины.
— Кто-то пытался выцарапать себе ход? — спросила Софья.
Кац подошёл ближе. Присмотрелся. Там, между борозд — символ. Изломанный, почти выдранный. Искажённый крест, сплетённый с кругом.
— Богохульный знак, — прошептал он. — Я видел подобное на одном из старых фото. Секта в Баварии. До войны. Они называли это «дверью вглубь».
Тёркин молчал. Он шёл, освещая путь. Кабели тянулись к потолку. Один шевельнулся. Он навёл свет — но тот уже застыл.
Дальше — низкий проход. Они пролезли по одному. И вышли в центральный отсек.
Там было главное…
Масса. Она висела у стены. Прикреплена — или срослась. Тело человека. Без глаз. С растянутым лицом, как у мумии. Но из спины выходили жилы. Кабели, трубки. Они уходили в пол, в стены, в потолок. Всё помещение было завязано на это тело.
— Господи... — выдохнула Софья.
Никто не двигался. Тело не шевелилось. Но казалось — дышит. Ледяной пар выходил из рта. Потом втягивался обратно. Медленно. Как насос.
— Он... это. Оно... живо? — спросил Кац.
— Не знаю, — сказал Тёркин. — Но оно дышит. Или имитирует дыхание.
На полу — пятна. Следы рвоты. До половины затянутые слизью. Трупов не было. Только фрагменты. Куски ткани. Волосы.
На панели рядом — ручки, рычаги, немецкие надписи. Одну Кац прочёл вслух:
— «Einlass blockiert. Biogefahr-Kammer». Камера биоопасности. Закрыто. Заблокировано.
Он положил ладонь на панель. Тёплая. Как кожа.
— Что делаем? — спросил Нерпа. — Сжечь?
— Нет, — сказал Василий. — Мы это не тронем. Мы это зафиксируем. И потом решат другие. Мы не плачи новому научному открытию.
Они стояли долго. В полной тишине. Лишь где-то вглуби корпуса звенел металл. Будто там, за переборками, кто-то ещё двигался. Но медленно. Осторожно. Как зверь, который долго спал — и теперь начал ощущать тепло чужого дыхания.
И всё равно — они стояли. Смотрели. И никто не делал шаг вперёд.
*********************
Они стояли. Долго. Свет фонарей плясал по стенам, воздух был влажный и плотный, будто перед грозой. Кац всё ещё смотрел на это тело, вросшее в металл, как в раковину. Оно не шевелилось. До поры.
А потом, почти беззвучно, оно открыло рот. Из горла вырвался сдавленный звук, сиплый, как будто по ржавой трубе проскребли гвоздём. Потом второй. И вдруг — крик. Не визг, не рёв. Крик. Слова. На немецком.
— Zurück... nicht... Verstehen Sie? Helfen... HILFE! HILFE!
Голос был будто из плёнки, оборванный, мёртвый. Но он был. Василий дёрнулся, Кац попятился. А Нерпа не ждал. Он вскинул ружьё и дал дуплет прямо в грудь этому, что осталось от человека.
В грохоте выстрела фонарь качнулся, осветив потолок. И тогда они увидели, как от переборок, от вентканалов, из ржавых швов начали шевелиться отростки. Плоть. Мясо. Слизистые, с белыми жилами, тянулись по стенам, будто чувствовали их, будто искали на ощупь.
— Господи, бежим прочь отсюда! — крикнул Тёркин. — Ну же, шевелитесь!
Они бросились назад. Падали. Спотыкались. Один фонарь разбился. Кац вывернул ногу, но Тёркин вытащил его на себя. Они не кричали — только дышали. Тяжело. Как звери, загнанные в капкан.
Щупальца лезли из стен, из пола, из потолка. Корабль, как оказалось, уже не был кораблём. Он стал частью этого. Или это стало частью его. Всё пространство жило. Тянулось. Дышало. И хотело поглотить.
— Быстрее! — Софья держалась последней.
Когда они вылетели в нижний проход, откуда заходили в корабль, — там уже были щупальца. Они стелились по полу, извиваясь, как корни. И они уже добрались до собак.
Чудовищное зрелище предстало пред ними. Собаки лаяли — скулили. Их тела были частично вплавлены в металл. Существо ещё дёргалось, но уже не совсем собака. Щупальца оплетали их грудные клетки, морды, сливались с мышцами. Глаза — мутные, просящие, ещё живые.
— Чёрт... — Кац отвернулся, но уже не было времени что бы хотя бы добить из жалости.
— Быстро! — Тёркин подхватил сумку с документами, рюкзак, карту. — Все наружу!
Последним выскочил он. Через тот же пролом в днище, через который они вошли в этот ад.
Холод ударил в лицо, как пощёчина. Они побежали. Без криков. Только снег под ногами. Пурга сбилась в сторону, ветер стих. Тишина стала давящей. А потом — гул.
Они остановились, когда отбежали метров на триста. Там, среди снежного поля, оглянулись. Корабль стоял. Тело его было тёмным, неподвижным. Но под ним... лёд начал трескаться.
Сначала уханье внутри. Потом — глухой хруст. Вся скала под крейсером задрожала. И с тяжёлым гулом, ломая лёд под собой, поднимая облака инея, корпус медленно проваливался в глубину.
Он не рушился. Он как будто медленно втягивался. Волны льда ломались, сминаясь, как бумага. А изнутри, из самого чрева, вырывался вой. Не звериный. Не человеческий. А как будто металл кричал. Или сама сталь возопила болью.
Они стояли. Никто не двигался. Только дышали. И смотрели, как исчезает всё, что видели.
Когда обломки скрылись, и место стало гладким, будто его не было — Тёркин выдохнул.
— Вот и всё.
— Мы даже ничего взяли из золота, — сказал Кац тихо.
— Мы ушли живыми, — ответила Софья. — А оно — нет… Наверное...
Ветер начал подниматься. В лицо снова пошёл снег. Белый.
И они пошли прочь. Медленно. Без слов. Оставляя за собой следы, которые скоро сотрёт пурга.
**********************
Ветер усиливался. Они шли молча, сбившись с ритма. Лёд под ногами хрустел. Всё позади — корабль, тварь, мрак — растворилось в снежной мути. Было ощущение, будто это всё случилось не с ними, а с кем-то другим.
Примерно через двести метров, когда ветер немного стих и стало видно дальше пары десятков шагов, Нерпа, шедший первым, внезапно остановился. Рука поднята. Взгляд вперёд.
На снежной равнине, метрах в тридцати впереди, стоял он. Белый медведь. Тот самый. Смотрел на них. Молчал. Не шевелился.
Глаза у него были чёрные — пустые, ввалившиеся. Как будто уже не жил. Но тело дышало.
— Это он, — прошептал Кац. — Это тот самый…
Медведь не двигался. И вдруг… брюхо у него дрогнуло. Как будто внутри что-то пошевелилось. Шерсть расползлась. И из рассечённой плоти начали вылезать отростки. Мясные, скользкие, жилы — как те, что были в корабле. Они вылезали из него, как из мешка.
— Назад! — крикнул Тёркин.
Медведь зарычал. Он бросился вперёд. Щупальца волочились за ним. На снегу оставался кровавый след.
В тот момент, когда зверь прыгнул, и его морда оказалась в метре от них — Нерпа поднял карабин. И выстрелил.
Один хлопок. Потом — гулкая тишина.
На этом всё оборвалось.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/channel/23967815/
Или поддержать меня на ТЕЛЕГРАММ:
📢 У меня новый канал — только для своих! https://t.me/Labadabudabda_bot <<<Жми сюда