Окно больничной палаты открывало вид на внутренний двор, где чахлые липы едва колыхались под тяжестью знойного воздуха. Надежда лежала на кровати, уставившись на их иссохшие, пожелтевшие ветви. Рядом с ней настойчиво вибрировал телефон. На экране высветилось имя: «Тамара Ивановна».
— Я на секунду выйду, — тихо сказала Надежда своей соседке, пожилой женщине с кожей тонкой, как пергамент.
В коридоре она прислонилась к облупленной стене, где пятна краски складывались в странные узоры, напоминающие карту выдуманного мира. Нажав на кнопку ответа, она поднесла телефон к уху.
— Алло?
— Муж без обеда остался, а ты в больнице прохлаждаешься? — раздался резкий голос свекрови, без всякого приветствия. — Устроила себе санаторий, а Сашка голодный сидит! Что ты за жена такая?
Надежда зажмурилась. Перед глазами заплясали разноцветные пятна — то ли от слабости, то ли от гнева.
— Тамара Ивановна, у меня серьёзное воспаление, жар и боли, которые терпеть невозможно. Это не санаторий, — ответила она, стараясь держать голос спокойным, хотя внутри всё кипело.
— И что с того? Моему сыну от этого легче не становится! — продолжала свекровь. — Он пашет с утра до ночи, деньги в дом тащит, а еды нет!
«Тридцать пять лет живёт, а всё "еды нет"», — подумала Надежда, прижавшись лбом к холодной больничной плитке.
— Тамара Ивановна, я не могу сейчас говорить, — сказала она вслух. — У меня процедуры.
Свекровь на другом конце провода шумно вздохнула.
— Вечно у тебя оправдания, Надька. Ладно, приеду сама, накормлю сыночка. А то с такой женой он с голоду пропадёт!
В трубке запищали гудки.
Надежда опустила телефон. Знакомая тоска поднималась из глубины души, заполняя всё её существо. Тамара Ивановна, как всегда, нависала над их семьёй тяжёлой тучей, готовой в любой момент обрушиться и разрушить их хрупкое счастье.
— Сашенька, опять посуду не помыл! — Тамара Ивановна гремела кастрюлями на кухне громче, чем было нужно. — В кого ты такой неряха? Отец твой, покойник, всегда всё сам делал, а ты...
Александр сидел в комнате, уткнувшись в экран ноутбука. В свои тридцать пять он чувствовал себя подростком, когда мать появлялась в их доме. Высокий, крепкий мужчина с первыми проблесками седины, на работе он управлял командой из пятнадцати человек. Но стоило матери переступить порог — и он становился маленьким, пряча взгляд.
— Мам, хватит. Я помою, — буркнул он, не отрываясь от экрана.
— Помоет он! Когда? Как Надежда из больницы вернётся? — Тамара Ивановна с такой силой швырнула сковороду в раковину, что та загудела.
Телефон пискнул — сообщение от Надежды.
«Как дела? Медсестра говорит, возможно, ещё дней десять тут пробуду».
Саша вздохнул. Десять дней с матерью. Ещё одна бесконечная неделя.
«Всё ок. Выздоравливай. Мама приехала, готовит».
«Прости. Люблю».
Он не ответил. В голове крутились воспоминания о том, как два года назад Надежда, смеясь, говорила: «Дай время, твоя мама привыкнет ко мне. Мы найдём общий язык».
Два года прошло. Ничего не изменилось.
С кухни донёсся грохот — что-то упало.
— Вот же чёртова крупа! — закричала мать. — Кто так хранит? Всё на пол рассыпалось!
Саша поморщился. «Всё, что у нас не так, мама винит в Надежде. Никогда не подумает, что дело может быть во мне. Или в ней самой».
— Иду, мам! — отозвался он и, тяжело вздохнув, поплёлся на кухню.
В палате было душно. Вечерний обход закончился, и пациентки готовились ко сну. Надежда смотрела в потолок. Рядом, устраиваясь поудобнее, покряхтывала соседка — Анна Фёдоровна.
— Чего не спишь, милая? Болит что? — заботливо спросила старушка.
— Нет, тётя Аня, думаю... — ответила Надежда.
— О муже, поди? — Анна Фёдоровна приподнялась на локте. — Скучает небось?
Надежда горько улыбнулась.
— Не знаю. У него сейчас мама в гостях. Она... очень заботливая.
— А, свекровь, — понимающе протянула старушка. — Тяжко с ней?
— С ней — да, — Надежда помолчала. — А с Сашей... я уже не понимаю, какой он настоящий. Когда мы вдвоём — он весёлый, открытый. А при матери — будто в тень уходит. Молчит, сутулится. Словно щенок на поводке.
Анна Фёдоровна хмыкнула.
— Матери сыновей за свою собственность держат. Это не новость, милая. Мой покойный муж сорок лет со мной прожил, а матери своей так и не перечил. Как она скажет — так и делал. Со мной всё хорошо было, а как маменька позвонит — другой человек.
— И что, так всю жизнь? — Надежда повернулась к соседке, разглядывая её лицо в полумраке.
— Всю жизнь, — вздохнула та. — Но ты не печалься. Вы, молодые, другие. Может, твой Саша ещё возмужает.
Надежда закрыла глаза. «Возмужает» — слишком зыбкое слово. А жизнь одна.
Тамара Ивановна хозяйничала на кухне уже неделю. Саша не выдерживал — уходил на работу раньше, возвращался позже. Но это только усугубляло ситуацию. «Она же тебя ждёт, голодная, а ты где-то болтаешься», — звучал в голове голос матери.
Наконец он решился.
— Мам, спасибо за помощь, но... может, тебе домой вернуться? Я справлюсь.
Тамара Ивановна замерла с ложкой в руке. Её лицо, обычно приветливое, когда речь не заходила о невестке, исказилось.
— Мать родную гонишь? — её голос задрожал. — Я тут для тебя стараюсь, готовлю, убираю, а ты...
— Никто тебя не гонит, — устало сказал Саша. — Просто мне не нужно, чтобы ты всё это делала. Я сам могу.
— Не можешь! — вдруг выкрикнула мать, стукнув ложкой по столу так, что капли супа брызнули на скатерть. — Не можешь ты ничего! И эта твоя... тоже не может! Никто о тебе не заботится, кроме меня!
Саша почувствовал, как кровь приливает к вискам, как сжимаются кулаки.
— Мама, хватит! — почти крикнул он, сам удивившись своему голосу. — Надежда — моя жена. И она заботится обо мне не хуже тебя!
— Заботится! — фыркнула Тамара Ивановна. — В больнице валяется, а ты тут без ужина! Даже... — она осеклась.
— Что «даже»? — тихо спросил Саша, чувствуя, как внутри всё холодеет. Он знал, к чему она клонит. Всегда знал, но притворялся, что не понимает.
— Ребёнка родить не может, — выпалила мать. — Какая она жена? Третий год вместе, а где дети? Где наследники?
Саша медленно встал из-за стола.
— Уходи, — сказал он, не узнавая свой голос. — Прямо сейчас.
Тамара Ивановна побледнела.
— Что?
— Ты слышала. Собирайся и уходи.
Мать смотрела на него, как на безумца.
— Сашенька, ты что? Я же... я же для тебя старалась! — она попыталась взять его за руку, но он отстранился.
— Мам, — Саша вдруг почувствовал невероятную усталость. — Уходи, пожалуйста. Мне нужно побыть одному.
Тамара Ивановна заплакала — громко, с подвываниями, как обиженный ребёнок.
— Вот чему она тебя научила! Мать из дома выгонять!
Саша молча вышел из кухни, доставая телефон. «Надо поговорить с Надеждой. Сейчас».
— Да? — голос Надежды звучал настороженно. Она взглянула на часы — почти полночь. Саша редко звонил так поздно.
— Привет. Как ты? — он говорил тихо, будто боялся, что его услышат.
— Нормально. Завтра снимут швы. Возможно, в среду выпишут, если всё будет в порядке.
— Надя, — он замялся, и она напряглась, ожидая чего-то плохого. — Я выставил маму.
— Что?
— Попросил её уйти. Она... она заговорила про детей. Что ты не можешь... в общем, я не выдержал.
Надежда закрыла глаза. Горло сжалось. Конечно, Тамара Ивановна знала, куда ударить. Три неудачные попытки за два года — их с Сашей личная боль, о которой они почти не говорили даже друг с другом.
— Саша, — тихо сказала она. — Не стоило. Она же твоя мать.
В трубке послышался горький смешок.
— А ты — моя жена. И я устал разрываться между вами.
Они помолчали. В коридоре слышались шаги медсестёр, а в палате тихо посапывала Анна Фёдоровна.
— Знаешь, — голос Саши стал твёрже, — я сегодня понял одну вещь. Для неё я никогда не буду взрослым. Никогда не буду жить своей жизнью, если позволю ей и дальше... командовать.
— И что ты предлагаешь? — осторожно спросила Надежда.
— Переезжаем, — просто ответил он. — В другой город. Или хотя бы в другой район. Чтобы она не могла просто так заявляться и всё контролировать.
Надежда почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— Саша, ты серьёзно?
— Абсолютно. Я только сейчас понял, что мы всё время жили, оглядываясь на неё. Даже когда её не было рядом. Я постоянно думал — что она скажет? Как отреагирует? Будто мы не взрослые, а школьники какие-то.
Надежда беззвучно заплакала.
— Эй, ты чего? — встревожился Саша. — Болит что-то?
— Нет, — она шмыгнула носом. — Просто... я не думала, что ты когда-нибудь это скажешь.
— Прости, — его голос дрогнул. — Прости, что так долго тянул.
Первый день после выписки был необычным. Надежда осторожно ходила по квартире, привыкая к тому, что боль отступила. Саша взял выходной и возился на кухне, готовя что-то. Из комнаты доносилась музыка — та, что они слушали, когда только начали встречаться.
— Садись, — он поставил перед ней тарелку. — Не уверен, что получилось...
На тарелке лежали оладьи, аккуратно свёрнутые в трубочки. Любимое блюдо Надежды, которое она часто готовила для него.
— Ты сделал оладьи? — удивилась она.
— Ага. Четыре раза пересмотрел твой рецепт в телефоне. Правда, первая партия сгорела к чёрту.
Надежда улыбнулась. За окном лил тёплый летний дождь. Пахло влажной землёй и оладьями.
— Саша, ты же понимаешь, что с ней всё равно придётся общаться? Она твоя мать.
Он сел напротив, помешивая кофе.
— Понимаю. Но на наших условиях. В нашем доме.
Телефон завибрировал — сообщение от Тамары Ивановны.
«Сынок, ты как? Она уже дома? Волнуюсь, может, заглянуть?»
Саша показал телефон Надежде.
— Что скажешь? Она не уймётся.
Надежда пожала плечами.
— Зови в субботу на ужин. Но подготовимся. И объявим о переезде.
Саша кивнул.
— Веришь, я теперь мечтаю, как мы переедем. Новая квартира. Новый старт. Без этого... давления.
— Какие планы на вечер? — вдруг спросила Надежда.
Он удивлённо поднял брови.
— Никаких.
— Отлично, — она помедлила. — Помнишь, мы хотели записаться к тому врачу... по поводу детей? Которого Ленка советовала?
Саша серьёзно посмотрел на неё.
— Ты уверена, что готова? После всего...
— Нет, — честно ответила Надежда. — Но я устала бояться. И ждать. Мы всё время чего-то ждём — когда твоя мама изменится, когда у нас получится с ребёнком, когда станет проще. А что, если просто начать жить?
— И что делать?
— Жить, Саша. Прямо сейчас. И разбираться с проблемами по мере их появления.
Они смотрели друг на друга через стол. Дождь за окном усиливался, переходя в ливень. Где-то вдали прогремел гром.
— Договорились, — наконец сказал Саша и улыбнулся. — А оладьи у меня, похоже, не такие вкусные, как у тебя.
— Ничего, — Надежда сжала его руку через стол. — Главное, что ты их сделал.