— Вам, наверное, часто задают глупый вопрос… Ну, про жизнь после смерти?
— Постоянно. А я отвечаю честно: да, она есть. Только не такая, как вы думаете.
— В смысле?
— А в прямом. Сердце встало, мозг отключился — а кожа ещё живёт. Кишечник, как фурия, запускает вторую жизнь: бактерии начинают пир, активируются белки, которые при жизни спали. Даже ДНК — будто просыпается: включаются гены, которые никто не ждал.
— И это вы всё видите?
— Видим, слышим, чувствуем. Иммунитет ещё работает, ищет и отбивает атаки врагов. Ты уже мёртв, а клетки тела всё ещё чинят повреждения. Кожа живёт 20 часов. А костный мозг — два дня клепает клетки, как будто ничего не произошло. Даже сперматозоиды остаются жизнеспособны до трёх суток — их можно извлечь и использовать.
— То есть смерть — не точка даже в таком смысле?
— Не точка. Скорее, многоточие. Тело сначала делает вид, что ничего не произошло, потом сопротивляется и как-то пытается договориться. И только потом уходит. Очень по-человечески, если подумать.
Я подсел к нему случайно. Полупустой вагон, вечер, чай в подстаканниках, стук колёс и свет лампочки купе будто из другого века. Мужчина лет под 70, в светлом пиджаке и с неожиданно ухоженными руками, худое лицо, усы, круглые очки. На верхней полке аккуратный футляр — вытянутый, похожий на скрипичный и лёгкая мужская шляпа из 60-х.
И в этом освещении — тусклом, ламповом, из другого века — он сам казался человеком оттуда. Безумно напоминал Николая Николаевича Дроздова и "В мире животных".
Но из-за футляра я подумал — музыкант. А он оказался… патологоанатом на пенсии.
— Всю жизнь в Ярославле отработал, в областной. А теперь вот к дочке в Кострому мотался. Третья внучка у меня родилась.
Мы болтали часа два. Он не выглядел уставшим или мрачным — наоборот. Какой-то светлый человек. Рассказывал с иронией про работу, про студентов-медиков, которых учил:
— Первое, чему я их учил, — не анатомии. Сначала — выдержке. Потом — уважению. А уже потом — лобную кость от затылочной отличать.
А потом он достал из футляра не скрипку, как я ожидал, а аккуратно уложенные чёрно-белые фотографии. Старые снимки — матовые, с подписями на обороте.
— Возил дочери - просил оцифровать. Это мой проект был, когда я работал. Лица. Те, кого не забрали. Я фотографировал, подписывал, собирал. Чтобы хоть где-то они остались. Понимаете?
Я попросил разрешения сфотографировать его.
Он посмотрел в объектив и сказал:
— Только сделай чёрно-белую. Как мои.