Я не помню, что произошло дальше. Какая-то красная пелена. Голос Ирины Викторовны, визгливый, невыносимый. Максим, мечущийся где-то на периферии, жалкий и ненужный. И страшное, долго копившееся напряжение, которое вдруг лопнуло.
Свекровь, Ирина Викторовна, вошла в нашу жизнь, как танк в хрустальную лавку. Не спрашивая разрешения, не считаясь с обстановкой. Ее визиты были стихийными бедствиями, а критика – вечным дождем, разъедающим фундамент моего брака. Муж, Максим, в ее присутствии превращался в амебу – мягкотелую, бесформенную, готовую стечь в любую предложенную ею щель. Особенно если щель зияла в мою сторону.
Начало этой истории, как и многих наших бед, произошла на кухне. Я пыталась приготовить борщ по рецепту моей покойной бабки. Максим ковырялся в телефоне. В дверь постучали – три резких, властных удара. Я знала этот стук. Мороз пробежал по коже.
– Максим, открой! – прозвучал за дверью голос, способный срезать наледь с крыш. – У меня руки заняты!
Максим вздрогнул, как школьник, пойманный за списыванием, и бросился к двери. На пороге стояла Ирина Викторовна, заваленная пакетами. Ее глаза, острые как булавки, мгновенно просканировали прихожую, зацепились за мои тапочки, брошенные не по уставу, и медленно поднялись на меня.
– Опять бардак? – спросила она, не здороваясь, проходя мимо меня, как мимо мебели. – И чем это у вас пахнет? Горит? Борщ? Ты же его не умеешь варить, Леночка! У Максима с детства слабый желудок, ему нужен особый борщ! Не тот… эээ… деревенский навоз, что ты варишь!
– Мам, – попытался вставить слово Максим, принимая пакеты. – Лена старается…
– Старается? – Ирина Викторовна фыркнула, направляясь прямиком на кухню. – Вижу, как старается! Кастрюля не та! Свекла порезана кое-как! Картошка… Боже мой, картошка какая-то вялая! Где ты такое берешь? На помойке?
Я сжала ложку так, что она чуть не сломалась. Глаза горели. Максим стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, его лицо выражало лишь желание провалиться сквозь пол.
– Ирина Викторовна, – начала я, стараясь держать голос ровным. – Это мой дом. И мой борщ. Если не нравится – дверь там.
Она повернулась ко мне медленно, как башня танка. Ее губы сложились в тонкую, ядовитую улыбку.
– Твой дом? На мои деньги, милочка! Кто его оплатил? Кто ремонт делал? А? Максим? – Она язвительно рассмеялась. – Максим только умеет жениться на… ком попало.
– Мама! – крикнул Максим, но это был слабый, беззубый звук, больше похожий на писк.
– Что «мама»? – Она набросилась на него. – Правду говорю? Ты всегда был мягкотелый! Папин характер! Нашел себе такую же… упрямую! Дом разваливает, тебя на цепь посадила! Даже ребенка нормального родить не может! Вон уже три года как замужем, а где внуки? А?
Последние слова ударили в самое больное. Невыносимо больное. Слезы подступили к горлу, но я их сглотнула. Я посмотрела на Максима. В его глазах читалась паника, растерянность, жалкая мольба – ко мне? К ней? Ко всем сразу? Чтобы просто перестали.
– Вон! – выдохнула я, указывая пальцем на дверь. Голос дрожал, но звучал твердо. – Сейчас же вон из моего дома!
Ирина Викторовна замерла на секунду, потом ее лицо исказила гримаса невероятного презрения.
– Ты… выгоняешь меня? Меня?! Мать твоего мужа?! Максим! Ты слышишь?! Она меня выгоняет!
Максим открыл рот и … закрыл. Он метнулся взглядом от меня к матери, от матери ко мне. Его лицо было серым, потным. Он был похож на загнанного зверька.
– Лена… мама… – забормотал он. – Ну давайте не будем… Мама, может, ты… пойдешь? А Лена… ну успокоится…
– Я пойду?! – взревела Ирина Викторовна. – Это она должна успокоиться! Или уйти! Развод! Максим, немедленно разводись с этой… этой истеричкой! Я не позволю, чтобы она так со мной обращалась!
Она сделала шаг ко мне, ее палец был направлен мне в лицо, как штык. – Ты слышала?! Развод! И чтобы завтра же твоих вещей здесь не было!
Я не помню, что произошло дальше. Какая-то красная пелена. Голос Ирины Викторовны, визгливый, невыносимый. Максим, мечущийся где-то на периферии, жалкий и ненужный. И страшное, долго копившееся напряжение, которое вдруг лопнуло. Я не толкала ее. Я просто… резко отмахнулась от этого тычащего пальца. Отстранилась. Резко.
Она стояла слишком близко к лестнице, ведущей в погреб. Старая лестница, с узкими ступенями и шаткими перилами, которые Максим все собирался починить. Но вечно не было времени, денег, сил.
Ее нога, в нелепом дорогом лофере, ступила на воздух. Ее глаза, секунду назад полные ненависти и торжества, вдруг расширились от чистого, животного ужаса. Она взмахнула руками, пытаясь схватиться за что-то. За меня? За воздух? Ее рот открылся в беззвучном крике.
И потом – грохот. Тупой, тяжелый, многослойный. Тело, катящееся вниз по ступеням. Как тряпичная кукла. Голова с противным, влажным стуком ударилась о кафель внизу.
Время остановилось. Звук стих. На кухне пахло борщом и катастрофой.
Я стояла наверху, окаменевшая. Рука, которой я отмахнулась, все еще была вытянута. Максим застыл рядом, его рот беззвучно шевелился. Его глаза были огромными, полными непонимания.
Потом он издал странный, сдавленный звук, похожий на всхлип испуганного ребенка, и бросился вниз.
– Мама! Мама! – Его голос сорвался на визг.
Я медленно, очень медленно спустилась. Ирина Викторовна лежала на полу в неестественной позе. Ее шея была вывернута под странным углом. Глаза, еще секунду назад сверкавшие ненавистью, теперь смотрели в потолок стеклянным, ничего не видящим взглядом. Изо рта тонкой струйкой текла кровь, смешиваясь с пылью на дорогом кафеле. Один лофер лежал в метре от нее.
Максим сидел на корточках рядом, тряс ее за плечо, бессмысленно повторяя: «Мама? Мама! Проснись! Мама!» Его пальцы впились в дорогую ткань ее кофты. Слезы текли по его лицу, оставляя грязные полосы.
Я подошла ближе. Почувствовала запах крови, пыли и чего-то еще… необратимого. Я посмотрела на ее лицо. Ни тени прежней властности, только пугающая пустота. И тишина. Такая громкая, что звенела в ушах.
Максим поднял на меня глаза. В них не было ни обвинения, ни гнева. Только вселенская, детская растерянность и вопрос, на который не было ответа.
– Лена… – прошептал он, голос его срывался. – Она… она не двигается… Она…
Он не мог договорить. Он просто смотрел на меня, как на последний маяк в кромешной тьме, маяк, который только что потух.
Я не чувствовала ничего. Ни ужаса, ни горя, ни даже облегчения. Только ледяную пустоту где-то внутри и странную, почти физическую тяжесть в руке, которой отмахнулась. Тяжесть непоправимого.
Я опустилась на колени рядом с ним, но не к ней. К нему. Положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, как от удара током, и прижался лбом к моей руке. Его тело сотрясали беззвучные рыдания.
Мы сидели так посреди погреба. Рядом с телом его матери. Под лестницей, которую он так и не починил. Пахло борщом. А в нашем маленьком мире случилось непоправимое. Узел ненависти, сплетенный годами, затянулся намертво одним резким движением. И развязать его было уже невозможно. Только жить с этой тяжестью. Или не жить. Я смотрела на Максима, на его согнутую спину, на стеклянные глаза его матери, и понимала – наша прежняя жизнь закончилась. Ровно в тот момент, когда ее нога ступила в пустоту. И что будет дальше, не знал никто. Только борщ на кухне продолжал тихо кипеть, наполняя дом бессмысленным запахом несостоявшегося ужина.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕