Я часто думаю: откуда у человека сила — та самая, что заставляет лезть под купол цирка, держаться на тонкой петле на высоте десяти метров… Зачем? Для чего? Ради кого?
И вот я смотрю на старые фотографии Ирины Асмус, той самой — Ириски из «АБВГДейки», смешливой, озорной, с веснушками, в ярком комбинезоне и кепке, и не могу отделаться от ощущения, что за этой весёлой маской была какая-то отчаянная жажда доказать: «Я могу больше, чем вы думаете».
Да, советские дети ее обожали. Игрушки, письма, записки в редакцию программы — тысячи, миллионы. Но вся эта любовь не отменяла одного: она работала «на износ». Слово её мужа звучит как тихая исповедь: «Я сдувал с неё пылинки неделями после каждого выступления». А ведь она и не планировала быть клоуном. Ещё в 16 лет она снималась в кино — «Новые похождения Кота в сапогах», играла Клаву, улыбалась в камеру, мечтала о театре.
Но когда ты невысокая, крепенькая, а в Большом театре тебе прямо говорят: «Примой тебе не стать», — выбора особо нет. Она пошла в цирк. А потом и там, казалось бы, судьба подставила подножку — тяжёлая травма, врачи запретили возвращаться на манеж. Тогда Ирина пошла в ТЮЗ — играть зайчиков и мальчиков, но мечтала о Джульетте и Раймонде. Не сложилось и там.
В какой-то момент жизнь будто нарочно бросала ее из стороны в сторону — то драматическая студия, то театр Комиссаржевской, где она заменила саму Алису Фрейндлих… Но и здесь, когда всё вроде бы складывалось, она в один момент всё бросает ради мужа — гидрогеолога Сычева. Бросает Ленинград, уезжает в экспедицию в какой-то угол страны. И работает там… лаборанткой.
Я ловлю себя на мысли — в ней словно было встроено это странное упорство: «Я буду начинать сначала, сколько бы раз ни приходилось». И, к слову, возвращение в цирк — это был выбор уже осознанный, взрослый.
Цирк… Он манил её, как морская пучина манит утопленника. И когда она вернулась в Ленинград, оказалась на манеже в роли Шапокляк — всё, назад дороги не было. Но тогда никто, абсолютно никто не верил, что женщина может быть настоящим клоуном. Даже её коллега Анатолий Марчевский честно признавался: «Это не женский жанр. Клоуна можно бить, пинать — женщину нельзя».
И тут, друзья, проявился характер Ирины: она пошла учиться снова. Вновь цирковая студия, вновь упорные тренировки. Её муж поддерживал — не просто морально, он выходил на манеж вместе с ней, официально числился вторым клоуном, хотя на деле просто страховал ее из-за кулис.
И вот тут случилось маленькое чудо: Ирина нашла свой образ. Без тяжёлого грима, без клоунских носов — просто смешливая девчонка с веснушками и весёлой кепкой. Ириска.
Но чтобы удержать внимание публики — особенно многотысячной аудитории — одного образа мало. Репертуара для женщины-клоуна просто не существовало. Ей никто не писал номера, никто не верил в её успех. Пока не появился Сергей Дитятев, который написал для нее восемь маленьких шедевров — остроумных, трогательных и удивительно точных.
Дети смеялись, взрослые узнавали в её репризах самих себя. Она стала клоунессой номер один — без скидок на пол, без «женских поблажек». Но этого ей оказалось мало.
Ирина решила удивлять зрителей по-настоящему. Начала заниматься трюковой частью. Воздушная акробатика. «Старушка на абажуре» — номер, который в итоге стал роковым.
Зачем? Зачем коверному клоуну лезть под купол цирка, рисковать жизнью?
И тут я понимаю: она просто не умела останавливаться.
Когда в 1978 году Ириску заметили телевизионщики и пригласили в «АБВГДейку», это казалось апофеозом её судьбы. Дети по всей стране ждали её каждую неделю: веселую, озорную, чуть неуклюжую — свою, почти домашнюю.
Она стала мегапопулярной — ещё бы: два миллиона писем в редакцию, толпы зрителей на манеже, подарки в гримерку, записки в гостиницах. Казалось бы, ну вот же оно — счастье артиста!
Но популярность — штука коварная. Она не про радость, она про время. Про то, как его больше не остаётся ни на что: ни на сон, ни на мужа, ни на ребёнка.
С Михаилом у неё была почти киношная история любви: случайный звонок в телефон-автомат — и вот он уже «охмурил Иру», как он сам позже вспоминал. Они были счастливы, но, как это часто бывает, не понимали этого до конца.
Михаил принял её сына Андрея как родного — до 18 лет парень даже не подозревал, что его воспитывает не биологический отец. Дом был полон тепла: все ждали друг друга, возвращались домой с радостью. «Самое золотое время» — так Михаил назовет эти годы позже.
Но с ростом славы начало рушиться то, что казалось вечным. Репетиции, гастроли, съёмки — всё это сожрало их семейный уклад. Они стали всё меньше видеть друг друга, всё больше раздражаться по пустякам. И в какой-то момент Ирина сказала: «Давай расстанемся. На время».
А он — промолчал. Не удержал. «Если тебе будет хорошо — тогда давай расстанемся», — скажет он ей, оставив за этой мягкостью ту самую роковую ошибку. Потому что после этих слов всё и пошло под откос.
Она ушла не только из семьи. Ушла и из «АБВГДейки». Пять лет на экране, народная любовь — и всё: гастроли стали тяжелее, телевидение стало вторым фронтом, а здоровье — всё слабее. Но даже в 42 года Ирина продолжала колесить по стране. До пенсии — всего три года.
А потом — Гомель. Здесь служил её сын Андрей. Ей 44. Она просилась на гастроли именно сюда, в этот город, чтобы увидеть его. Это должна была быть радостная встреча — мать приезжает к сыну.
Но вместо простой встречи она сказала Андрею то, чего он не ожидал услышать в жизни: «Михаил — тебе не родной отец». А потом… тут же, в этот же день, повела его в фотоателье. Сделать совместный снимок.
И, знаешь, тут мурашки по коже: как будто она всё знала наперёд. Михаил вспоминал потом: «Она за последние полгода всех обошла… Прощалась. Не объясняла, но прощалась».
Кто знает — предчувствие это было или случайность?
15 марта 1986 года. Суббота. Полный зал в Гомельском цирке. Дети с родителями сидят в предвкушении. На манеже — Ириска. Её поднимают под купол для трюка «Старушка на абажуре».
В этот момент техническая система должна выдерживать 500 килограммов. А на самом деле — не выдержала и пятидесяти. Не было шпильки. Бракованный механизм. Разъединилось то, что не должно было разъединяться.
Ирина вставила ногу в петлю, начала вращаться — и тут… камнем вниз. Свет погас мгновенно. Кто-то вскрикнул. Но через несколько минут… представление продолжилось.
Как будто ничего не случилось.
Я всё время возвращаюсь в голове к этому моменту — свет гаснет, в зале Гомельского цирка растерянная тишина. Полторы тысячи зрителей, в том числе дети, которые за несколько минут до этого хлопали и смеялись — и вот всё это превращается в глухой вакуум.
Но цирк… он устроен странно. Спустя несколько минут, как будто по какому-то древнему закону манежа: «шоу должно продолжаться», представление продолжилось. Ириску унесли за кулисы — уже мёртвую.
Причина смерти была простая и абсурдная: халатность. Машинка, которая должна была выдерживать 500 килограммов, развалилась при нагрузке в 50. Не было шпильки. Просто забыли, не проверили… Разъединилось то, что не должно было разъединяться — особенно в цирке, где ошибка всегда стоит слишком дорого.
В суде потом это звучало официальным языком: «Смерти артистки способствовало халатное исполнение своих обязанностей должностными лицами цирка». А за этими словами стояли обыкновенные люди — такие же, как мы. Техники, инженеры, инспекторы.
Но ирония судьбы была в том, что за её жизнь на манеже в те годы отвечал её собственный муж — Михаил Сычев. Да, они уже расстались, и он больше не сопровождал её по гастролям. В Гомеле за безопасностью следили случайные люди. Не он.
Он говорил ей до этого: «Оставь ты этот номер, Ира. Пожалуйста». Но она не могла остановиться. Ей нужно было удивлять зрителя. Всегда. Даже ценой собственной безопасности.
И вот теперь он стоял перед гробом — гробом, который выставили прямо на манеже Ленинградского цирка. В этом было что-то символическое, почти горько-ироничное: последний поклон Ириски — там, где она любила быть больше всего.
Сын Андрей стоял рядом и думал только об одном: «Если бы я мог… Если бы я сказал при жизни, как сильно я её люблю». Он не сказал. Не успел. Как часто мы этого не успеваем.
И теперь, в 2025 году, я смотрю на её снимки — веснушки, кепка, эта открытая, добрая улыбка. И понимаю: Ирина Асмус — она была другой. Она не пыталась быть «просто актрисой», «просто мамой», «просто женой».
В ней была эта удивительная страсть идти до конца в каждом своём деле. Ради зала, ради зрителя — да даже ради ребенка в первом ряду, который смеётся на её репризу и ждет, что Ириска не подведет.
Она не подвела. Просто отдала слишком много.
И знаете, я думаю: в том её последнем визите к сыну в Гомель, в том фотоателье, где они сфотографировались — в этом был какой-то последний акт любви. Последняя нота её роли.
Пусть смешливой, пусть весёлой — но всё же трагедии.
Пишу о судьбах людей, которые за смехом и ролями прятали настоящую драму. Подписывайтесь на мой Telegram — там много таких историй