Я познакомился с Эндрю через объявление в Facebook. Мне срочно нужен был сосед, и он написал через пять минут после того, как я разместил пост в местной группе по жилью. У него не было фотографии профиля и ни одного общего друга. Но он говорил всё правильно: стабильная удалённая работа, без питомцев, тихий, чистоплотный, уважительный. Я однажды созвонился с ним по FaceTime. Он показался нормальным. Немного неловким, да, но мне было всё равно — мне нужны были деньги на аренду.
Он въехал в пятницу. К субботней ночи я уже хотел его выгнать. Первым тревожным звонком был его способ распаковки. Он привёз всего четыре коробки. Никакой кровати, никаких украшений, даже рюкзака. Коробки были плотно заклеены, и он носил их по одной, держа подальше от тела, будто они могли укусить.
Я предложил помочь. Он не ответил — только улыбнулся, занёс последнюю коробку в комнату и закрыл дверь. Больше я его в тот день не видел.
Около полуночи я услышал, как он там шепчет. Слова разобрать не удалось. Звучало как молитва или… список? Он не прекращал до трёх ночи.
Наутро я пошёл сварить кофе. Кухня сияла чистотой. Моя коробка с хлопьями лежала в холодильнике. Зёрна кофе были отсортированы по алфавиту. А на столе лежала записка, написанная чётким, угловатым почерком:
Я заменил твою губку. У старой было слишком много глаз.
Я стоял и смотрел на неё целую минуту. Потом открыл шкафчик. Новая губка — ярко-жёлтая. А на полу под раковиной — старая. Промокшая, вся в чёрной плесени, которой, клянусь, вчера не было. Середина разорвана, словно у губки были зубы.
В ту ночь я запер дверь спальни. Около 02:11 услышал снаружи шаги. Медленные, босые, осторожные. Затем стук — тихий, ненастойчивый, два мягких удара. Я не шелохнулся. Ещё стук, уже три, чуть быстрее.
«Эндрю?» — позвал я. Ответа не было. Я взглянул в глазок — никого. Открыл дверь — коридор пуст. Но на стене висела ещё одна записка:
Не отвечай до третьего стука. Она становится нетерпеливой.
После этого я не спал. На следующий день задал ему вопрос. Он сидел в гостиной, глядя в выключенный телевизор. Когда я спросил про записки, он медленно моргнул и сказал:
«Ты её слышал, да?»
«Кого?»
«Ей не нравится, когда на неё смотрят слишком рано. Это её портит».
И снова уставился в чёрный экран, улыбаясь.
Я отступил в свою комнату и запер дверь. Ночью опять услышал его шёпот. Теперь он явно отвечал кому-то, слушал, кивал после каждой реплики. Я прижал ухо к стене и разобрал:
«Она хочет знать твоё имя, — сказал он. — Она хочет носить его».
После этого я перестал ночевать в квартире.
Я провёл ночь у друга. Ни звонков, ни сообщений от Эндрю. Но пришла голосовая с неизвестного номера: тридцать секунд дыхания, затем шёпот, а в самом конце — мой собственный голос: «Пусти меня обратно».
Я этого не говорил.
На следующий день я вернулся, решив выгнать его. Сказать, чтобы собрал свои четыре коробки и ушёл. Но коробок не было. В его комнате остались только круг из соли вокруг кровати, символы на ковре — уголь или кровь — и последняя записка:
Не разрушай круг. Ты ей нравишься. Она может не остановиться на твоём имени.
Я вызвал полицию. Комната была пустой. Ни Эндрю, ни соли, ни символов. Только голые стены и холодный воздух. Полицейские спросили, не пил ли я.
В ту ночь стук повторился. 02:14. Три мягких удара. Я не шелохнулся. Потом прямо за дверью раздался детский, слишком дружелюбный голос:
«У меня твоё имя. Я хочу вернуть его».
Я не ответил. Ровно в 03:00 всё стихло.
Утром стены коридора покрывали крошечные, будто детские отпечатки пальцев, вплавленные в краску. Под дверь просунули новую записку:
Она теперь внутри. Не выпускай её. Она надевает новые лица. Ты не узнаешь их, пока они не улыбнутся.
С тех пор я не видел Эндрю. Думаю, я и правда никогда его не встречал. Но каждую ночь слышу стук. Всегда в одно и то же время. И каждый раз на один удар ближе.