оглавление канала, часть 1-я
Вскоре он почувствовал приближение Тёмных. Их было двое: мужчина и… женщина! Он отказывался верить в увиденное. Как такое возможно?! Она же… Но этого просто не может быть! Шершень от неожиданности и изумления чуть не утратил сосредоточенность и не сбросил волчью личину. И это не осталось незамеченным старой Знающей. Почувствовав что-то, она вдруг резко обернулась и метнула малую толику чистой силы в заросли, где он скрывался. За мгновение до этого он упал ничком. Сгусток светлой энергии пролетел мимо, спугнув с дерева задремавшую сову. А Шершень посоветовал себе быть более осторожным и сосредоточенным.
Но совладать с собственным негодованием и удивлением после увиденного никак не получалось. Поняв, что так он может выдать себя, Шершень решил укрыться поглубже в чаще, где мог бы спокойно, не опасаясь, что его обнаружат, привести мысли и чувства в порядок и равновесие.
Вопросы роем диких пчёл крутились у него в голове, но ответов на них он не находил. Угольно-чёрная с багровыми всполохами энергия женщины не оставляла сомнений: именно она и была той Тёмной, что открыла проход, куда их с Лютым затянуло. То, что Тёмная и старая Знающая собрались возле этой проклятой пещеры, говорило только об одном: впереди грядёт схватка. Сомнений, на чьей стороне будет сражаться он, Шершень, у него, разумеется, не было. Но ему хотелось бы узнать о происходящем чуть больше. Это было не его время, и, кроме как на Лютого, здесь ему положиться было более не на кого.
И всё же, когда он думал о той Знающей, что-то смутно ворошилось в его сознании, где-то совсем глубоко, на самом донышке. Мать учила его: доверяй сердцу и своим чувствам. Но не пообщавшись со старой женщиной поближе, разгадать это неведомое, что не давало покоя с той самой минуты, как он её увидел, вряд ли удастся.
Шершень понимал, что сейчас не самое лучшее время для подобных разговоров. Неизвестно ещё, как она его примет. Он здесь чужой, и нет рядом никого, кто мог бы за него сказать правдивое, веское слово. Но эти сомнения мучили его недолго. Вскоре он почувствовал приближение ещё людей. Волчья личина, в которой он продолжал оставаться, позволяла чувствовать и слышать гораздо лучше, чем в образе человека. Но он не пошёл следом за Знающей, чтобы увидеть, кто пожаловал. Было и так понятно, что это свои — иначе бы она не сохранила невозмутимого спокойствия, свойственного ей то ли по опыту, то ли по характеру. Она покинула наблюдательный пост и отправилась встречать приближающихся. Шершень, дождавшись, когда она уйдёт, занял её место. Позиция была удобная — противоположный берег с горящим костром отсюда был отлично виден. Но там ничего не происходило. Тот, кто явился вместе с Тёмной, остался у костра, а она устроилась на ночлег.
Права была Знающая — раньше следующего дня ничего не произойдёт. Шершень догадывался, что Тёмная задумала свершить обряд в пещере. Только вот какой и зачем? Опять напоить кровью Неназываемого? Но мать говорила, что его лишь подкармливают кровью, не давая насытиться, сохраняя для чего-то более важного — того, что происходит раз в тысячу лет.
Он принялся размышлять. Может быть, этот самый «раз» и наступил? При мысли о том, сколько сотен лет его отделяют от дома, Шершню стало нехорошо. И тут же пришла мысль — будто кто-то нашептал на ухо:
«Ежели ты справишься и восстановишь Грань, то сможешь найти не только отца, но и мать…»
Голос был настолько реален, что юноша оглянулся, будто ожидая кого-то увидеть за спиной. Понятное дело — никого. Но он задумался. Чтобы восстановить порушенную Грань, ему, прежде всего, следовало разобраться с той энергией, что таится в глубине каменной щели. И, похоже, сейчас самое время.
Тёмная спит на другом берегу, Знающая ушла встречать своих. К тому же, пока он в личине волка — его никто не почует. К счастью, лютозверей, кажется, в этом мире нет. Опасаться ему было нечего.
Мысль была здравая, но оставалось главное: КАК это сделать, чтобы тьма не поглотила его и не выпила душу, не превратив в безвольное существо. Так предостерегала его мать — и он помнил. При одной мысли о подобном его пробирала дрожь. Как же он ещё мало умеет! И почто не учился день и ночь, впитывая знания мудрых Знающих, как старец Световлад или его мать Варна?.. Он тут же одёрнул себя:
— Чего уж теперь-то…
Он здесь и сейчас. И надо идти в бой — но идти с открытыми глазами. Ярое Солнце должно быть в сердце — его пылающий, неугасимый пламень. Вот так! Тогда он сможет прикоснуться ко тьме — без ущерба для себя.
И в этот миг он почувствовал, как его окутывает сила. Незримый щит, исходящий из глубин его сущности, его крови.
Не медля, он бесшумно спустился к пещере. Личина волка всё ещё скрывала его от любых взглядов. Он подошёл ко входу, прикрыл глаза и приложил ладони к холодному граниту.
То, что он почувствовал в первые мгновения, было сродни ощущению, что его всего, с головой, погрузили в котёл с кипящим маслом. Усилием воли он не отдёрнул рук, продолжая погружаться всё глубже и глубже — в самое сердце того, что, просыпаясь, ворочалось внизу, будто по весне изголодавшийся за зиму медведь в своей берлоге. Бушующая ярость, лютая злоба буквально захлестнули его с головой. То, что было там, внизу, сейчас уже почти пробудилось. Оно было голодно. И не только. Всепоглощающая ненависть, черпающая силу из тёмных миров, готовая всё сметать, калечить и уродовать на своём пути, была готова восстать!
Ярый огонь его сердца, ограждающий Шершня неприступной стеной ревущего пламени, был ярок и холоден, не позволяя тьме проникнуть сквозь эту защиту. И где-то, в самой глубине этой беснующейся жути, юноша вдруг уловил малую искру — не то сомнения, не то неуверенности, или даже сожаления — неведомо о чём. Эта искра была так мала и почти незаметна в смоляном кипении, что Шершню едва-едва удалось её разглядеть. Или даже не разглядеть — скорее, почувствовать. Словно она, эта искра, потянулась к ярому пламени его защитного барьера, желая почерпнуть от него хоть малую толику света, чтобы согреться.
Всё… Что надлежало понять и узреть — всё узрел и понял. Теперь следовало выбираться. С великим трудом он, тяжело дыша, отнял ладони от камня. Кожа на них пошла волдырями, будто он только что вынул руки из костра. При этом камень, по-прежнему, оставался холодным. Значит, всё верно содеяно…
Теперь ему нужно было поразмыслить. Ключ к разгадке этого места кры́лся в том, что он увидел и почувствовал. Мелькнула мысль: одобрила бы мать то, что он собирался сделать? Шершень был почти уверен — одобрила. Конечно, она бы запретила ему это, сказав что-нибудь вроде того, что, мол, «не готов ты ещё». Но, узнав всё, — одобрила бы! К тому же у него не было иного выхода. Нельзя было дозволить тёмной свершить то, что она замыслила. Неназываемый сомнёт и её, и их всех, и весь мир — словно былинку ураганный ветер — в своей ненависти и желании мстить за рабство и долгое заточение. Да-да… Именно что рабство! Теперь Шершень был в этом уверен! Ведь многие тысячи лет тёмные кормили его впроголодь, используя его энергию на свои непотребства, не давая при этом ничего взамен.
Он неслышным шагом стал подниматься вверх по течению. Ладони горели нещадно, и он опустил их в ледяные струи бурлящей реки. Эх, сейчас бы сюда ту чудодейственную мазь, что дал ему с собой в поход старец — раны бы мгновенно зажили! Но его заплечный мешок остался в том времени, где остались и мать, и его дом. Напрягая память и уроки своего наставника Неведа, он припомнил один несложный наговор. Но залечивать при его помощи руки здесь означало бы себя явно обозначить.
Впрочем, сейчас можно было бы и отдохнуть. До завтрашнего дня всё равно ничего происходить не будет. А там, в его новообретённом жилище — маленькой пещерке у самых подножий гор, — он сможет попытаться вылечить свои ладони. Он уже было собрался перейти на волчий скок, чтобы отправиться туда, но ему вдруг нестерпимо захотелось поглядеть, кто же пришёл к старой Знающей? Его будто магнитом потянуло туда — чтобы хоть одним глазком…
Усилием воли он приструнил себя. Сейчас нельзя. Рано. Слишком много сил он потратил на то, чтобы проникнуть в сущность Неназываемого, и тратить ещё силы на серьёзную маскировку, таясь от Знающей, было бы просто неразумно. Это, если мягко сказать.
Тяжело вздохнув, он перешёл на волчий скок и, легко касаясь поверхности земли, помчался в своё убежище.
Лютый уже поджидал его там. Он сразу почувствовал боль, которую продолжал испытывать Шершень от горящих ладоней. Волк тихонько заскулил и принялся вылизывать раны юноши с небывалым старанием. И — о диво! — жжение стало утихать, а вскоре и вовсе почти прошло!
Шершень с удивлением поглядел на свои руки. Красные волдыри сошли, оставив только небольшие розовеющие рубцы. Шершень ласково потрепал волка по загривку, с нежностью проговорив:
— Ты радетель мой!.. Благодарствую тебе за излечение. Сам бы я долго провозился, да и неведомо ещё, получилось ли…
Ему вдруг захотелось поделиться с Лютым тем, что он увидел и понял. Усевшись рядом с другом, он тихо проговорил:
— Послушай, серый брат… Мне довелось увидеть такое…
Волк глянул на него с лёгким укором. Юноша опомнился:
— И вправду… Чего это я словами-то?.. Лучше я тебе это покажу.
И он стал вспоминать увиденное. Не успел он показать всё, как волк вдруг попятился от него, ощерив клыки. Утробный рык родился в волчьем горле, а шерсть на загривке вздыбилась жёсткой щетиной. Шершень, опомнившись, поспешно прервал мысленный контакт и торопливо произнёс:
— Ну прости, прости… Знаю — видеть сие никому не по нраву. Но ведь главное-то не то, что снаружи, а то, что внутри, в самой глубине сокрыто! В этом вся разгадка!.. И знаешь, брат… Я, кажется, понял.
Ему вдруг вспомнились слова матери, которые он от неё услышал после обряда имянаречения. Тогда Варна ему сказала:
«Помни, сын… Противопоставить злу, тьме и страху можно только любовь. Именно любви они не ведают, и её боятся. Только любовь может сокрушить зло. Ежели будешь удерживать всегда любовь в своём сердце — никакая тьма над тобой не будет властна…»
Шершень задумался. Благо, времени в запасе у него было много — целая ночь. А что для него есть любовь?
Когда ощущаешь прикосновение тёплой руки матери, и от нежности начинает щипать в носу? Или — когда, раскинув руки на росном цветущем лугу, ты лежишь на спине и смотришь в бездонную синь неба, чувствуя каждой крупицей своего тела, что ты велик и могуч, потому как ты есть часть этого прекрасного мира? Или — когда наперегонки с Лютым бежишь к озеру и с разбега прыгаешь в хрустально-прозрачную и обжигающе-холодную воду, от которой замирает сердце? А может — когда, лёжа ночью на своём лежаке, осторожно гладишь рукоять ножа — всё, что осталось на память об отце, которого никогда не видал, — и на глазах наворачиваются слёзы от щемящей грусти? Или — глаза его пращуров, глядящих на него из сияния Вечной Сварги?..
Пускай он их не знал и не видел воочию, но ведь они у него были. А значит — есть.
Да… Пожалуй, всё это вместе и есть та самая любовь, о которой говорила мать.
И именно она — завтра, когда наступит срок, — выйдет вместе с ним на сечу с Неназываемым.
И сокрушит его — как только умеет сокрушать Любовь.