Каждый вечер в нашей квартире звучит одно и то же — не музыка, не сериал, не голос моего пятнадцатилетнего сына, хотя он, признаться, любит поболтать. Нет. Это — стук в дверь. Не звонок, не СМС, не даже жалоба в ЖЭК. Стук. Такой, знаете, как в фильмах про налоговую полицию. Удар — пауза. Ещё удар. Я уже научилась определять настроение по интонации этого стука. Если громко — будет скандал. Если тихо и быстро — скорее всего, «опять что-то капает».
Мы живём на третьем этаже. Под нами — Маргарита Ивановна. Ей 63 года, на пенсии, вдова уже лет десять, и, по её собственным словам, «человек терпеливый, но с характером». С характером — это она не шутит. За последний год я выслушала от неё всё: обвинения в разрушении несущих конструкций дома, в запуске радиации из микроволновки и даже в «аурах, которые давят на её ауру снизу».
А живём мы, надо сказать, скромно. Муж на работе с утра до ночи, дома появляется только чтобы поесть, обнять сына, и снова в бой — он логист в крупной компании. Сын — подросток в самой фазе "мне ничего не надо, но я всё знаю лучше всех". Вечно в наушниках, вечный рост. Только штаны покупаю — уже коротки. И кот. Кот Тимон. Шерстяной, ленивый, временами пугающе умный. Может, и правда он запускает какие-то «волны», раздражающие Маргариту Ивановну, но тогда пусть она претензии предъявляет к зоологам.
Вот и вчера. Время — девять вечера. Я только поставила на плиту греть борщ. Сын в комнате прохаживается туда-сюда, телефон в руке, обсуждает с кем-то вселенную «Ведьмака». Тимон лежит на подоконнике, ловит носом остатки заката.
Стук.
Я даже не вздрогнула. Просто выключила плиту и пошла к двери. По пути поймала взгляд сына.
— Мам, это она?
— А кто же ещё, сынок, Папа Римский?
Открываю дверь. Передо мной — Маргарита Ивановна, в домашнем халате цвета серой мяты, тапочках с зайцами и лицом палача, который только что наточил топор.
— Опять! — взвизгивает она, даже не здороваясь. — Вы специально? Это война?
— Простите, что опять?
— Топаете! Скачете! Я вся трясусь в кресле! А теперь ещё запах какой-то! Что вы там варите? Это борщ? Или капусту прокисшую?
Я вдыхаю. На мне — футболка, штаны, волосы в пучке. На кухне борщ, ребёнок играет в «Ведьмака», кот спит. Что здесь может вибрировать, прыгать и вонять?
— Маргарита Ивановна, я вас очень уважаю, но…
— Не надо «уважаю»! Это квартира или зоопарк? Вы что, слона завели?
Я вспоминаю, как Тимон в прошлую субботу уронил с подоконника банку с печеньем. Банка с грохотом упала, разбудила меня и сына, и, видимо, под ней задрожал сам фундамент.
— У нас один кот и подросток, — спокойно говорю я. — Никто не скачет. Все дома, борщ на плите, больше ничего.
— А в прошлый четверг?
— Что в четверг?
— У меня капало с потолка! Прямо на журнал! Новый! Только получила! Я ещё не прочитала про повышенную влажность, а уже почувствовала её на себе!
Я вздыхаю.
— Мы не лили воду, не топили. Может, у вас с трубами что?
— Конечно! Конечно, теперь трубы виноваты! Это вы специально, я знаю. У вас план!
— План чего, простите?
— План выживания! Выжить меня хотите!
Сын выходит из комнаты, в одной руке телефон, в другой — шоколадка.
— Мама, я могу выйти на балкон? Там Марк меня ждёт.
Маргарита Ивановна бросает взгляд на него, как на вражеского лазутчика.
— Он опять будет хлопать дверью!
— Мы с балконом мирно живём, — пробормотал сын и исчез, хлопнув дверью.
— Вот! Вот! — возмутилась соседка. — Вы слышали?
— Слышала. Я тоже вздрогнула. Но это балкон. Он старый. Мы стараемся.
— Вы стараетесь, а я страдаю!
Я уже не злюсь. Я устала. Не от неё — от чувства вины, которую я почему-то постоянно должна нести. За кота, за сына, за еду, за вентиляцию, за звук в ванной. В какой-то момент начинаешь бояться дышать.
— Маргарита Ивановна, — говорю я тихо, — может, нам вместе сходить в ЖЭК? Посмотрят, что у вас с трубами. Проверим шумоизоляцию.
— Ой, не надо! Я в ЖЭКе чаще бываю, чем вы в своей кухне! Они только плечами пожимают! Говорят, у вас всё в порядке! А мне жить как?
— Может, вы хотите подняться? Посидим, чай попьём. Покажу, что у нас и кто.
— Чтобы вы отравили меня своим борщом?
Тут я хихикаю. Не выдержала. Она так серьёзно это сказала, что в голове всплыл образ Маргариты Ивановны с ложкой, падающей в обморок после первой ложки.
— У меня нормальный борщ, — говорю. — Даже сын ест. А это уже оценка.
Она молчит. Смотрит. Потом вдруг делает шаг назад.
— Я ещё вернусь, — говорит зловеще. — Ещё услышу — и буду звонить участковому!
— Звоните, — выдыхаю я. — Участковый, кстати, любит мой борщ.
Она поворачивается и уходит, хлопнув дверью лестничной клетки. Тимон с балкона издаёт жалобное «мяу», как будто переживал за судьбу семьи.
---
На следующее утро я встаю пораньше. Муж уже ушёл. Сын ещё спит. Тишина. Только кот греет бока под утренним солнцем.
Я готовлю блинчики. Не потому что праздник, а потому что иногда хочется уюта. Масло шкварчит, тесто пузырится. Вдруг кто-то звонит в дверь. Не стучит — звонит.
Открываю. На пороге — Маргарита Ивановна. С бумажным пакетом.
— Я тут... решила, может... — мнётся она. — Вот яблоки. Из сада сестры. У неё дача в Калуге.
Я беру пакет.
— Спасибо. Зайдёте?
— Если без борща.
— Без борща, — улыбаюсь я.
---
Мы сидели на кухне, пили чай. Я показала ей, где живёт Тимон, где учится сын, как у нас всё устроено. Она погладила кота, уставилась в окно, а потом неожиданно сказала:
— Просто знаете... С тех пор, как мужа не стало... В квартире так тихо. А у вас жизнь. Звуки. Даже запахи... Они меня сначала раздражали. А потом я поняла — завидую, наверное. Вы живёте. А я — жду.
Я молчала. Потому что иногда лучше молчать.
---
С тех пор она не ругается. Иногда приходит на чай. Иногда передаёт яблоки. Иногда стучит — но уже не злобно. Просто, чтобы сказать: "У вас кот мяукает, вдруг что-то случилось".
Жизнь осталась шумной. Подросток, работа, кот, плита. Но теперь у нас есть ещё одна переменная — соседка снизу, которая однажды решилась подняться наверх.
И осталась.