Красная Горка дремала в знойном июльском мареве. Пыльная дорога, петляющая между покосившихся заборов и старых яблонь, чьи ветви гнулись под тяжестью зеленоватых яблок, вела к остановке, где раз в день пыхтел старенький автобус до райцентра. Надежда Петровна, женщина лет шестидесяти с выцветшими от солнца волосами, сидела на лавке у своего дома, ловко очищая картошку. Её пальцы, загрубевшие от огородной работы, смахивали кожуру в эмалированное ведро, а взгляд то и дело скользил к соседнему двору. Там Лёшка, местный парень лет тридцати, в застиранной футболке возился с древней «Нивой», что стояла под навесом уже который год.
— Лёш, опять с этой рухлядью? — крикнула Надежда Петровна, отложив нож на доску. — Продал бы да дело с концом!
Лёшка вылез из-под капота, вытер пот со лба замасленной тряпкой и широко ухмыльнулся:
— Не-е, тёть Надь, это не рухлядь, это классика! — Он хлопнул по крылу машины, будто по плечу старого друга. — Вот-вот, зажужжит, как новая. Увидишь!
Надежда Петровна только покачала головой. Лёшка был из тех, кто всегда что-то мастерит, обещает золотые горы, но дальше разговоров дело редко шло. В селе его любили — за открытую улыбку, за готовность помочь с дровами или починить заевший замок. Но в глазах его, серых, как речная вода в пасмурный день, пряталась какая-то тоска, которую мало кто замечал.
Красная Горка жила неспешно. С утра лаяли собаки, скрипел колодец, да переговаривались через заборы старушки. Молодёжь уезжала в город — кто в райцентр, кто в область, а кто и вовсе в Москву. Возвращались только на выходные, с пакетами из супермаркета, или на похороны. Оставались старики да такие, как Лёшка — ни городские, ни совсем деревенские. Надежда Петровна, в прошлом учительница начальных классов, теперь вела хозяйство: огород, куры, пара гусей. Её школа закрылась десять лет назад, и с тех пор она занималась внуком Санькой, которого дочь привозила из города на лето. Санька, худенький, вихрастый, лет двенадцати, целыми днями носился на велике с местными пацанами или пропадал у реки, ловя пескарей.
Этим летом в селе появилась Катерина. Ей было лет двадцать семь, не больше. Приехала из райцентра, купила домишко на краю деревни — тот, что стоял заброшенным после смерти деда Матвея. Дом был старый, с облупившейся краской и покосившейся верандой, но Катерина, похоже, видела в нём что-то своё. Говорили, она дизайнер, работает через интернет. Ходила в джинсах, кедах, с ноутбуком под мышкой, а на вопросы соседей отвечала коротко, но с улыбкой. Надежда Петровна сразу её невзлюбила. «Городская, — ворчала она, разливая Саньке компот. — Приехала, понимаешь, за тишиной. А колодец у неё зарос, забор шатается, и хоть бы хны».
Лёшка, наоборот, Катерину приметил. Сначала просто здоровался, когда она проходила мимо, потом стал заглядывать в её двор. То воды из колодца притащит, то дрова поколет. Катерина не прогоняла, но и близко не подпускала. «Спасибо, я сама», — говорила, поправляя тёмные волосы, выбившиеся из небрежного пучка. Лёшка после таких разговоров возвращался домой, сияя, будто выиграл в лотерею.
Однажды вечером, когда жара отпустила и село накрыла мягкая прохлада, Надежда Петровна заметила, как Лёшка шёл к Катерининому дому с букетом полевых ромашек. Санька, болтавший ногами на лавке, хихикнул:
— Баб, Лёшка втюрился, что ли?
— Похоже на то, — буркнула Надежда Петровна, подрезая укроп для супа. — Только зря он. Она не для нашей глуши.
Санька пожал плечами и умчался к друзьям, а Надежда Петровна всё смотрела, как Лёшка топчется у калитки. Катерина вышла, взяла цветы, что-то сказала, улыбнулась. Лёшка вернулся, сияя, как начищенный самовар. Но через пару дней село загудело: Катерина уехала. Не насовсем, говорили, в город, по делам. Лёшка сник. Его «Нива» стояла нетронутой, а сам он часами сидел на крыльце, глядя на дорогу, будто ждал чуда.
Прошла неделя. Катерина не возвращалась. Надежда Петровна, хоть и ворчала на неё, начала беспокоиться. «Может, заболела? Или в городе осталась?» — думала она, но у Лёшки спрашивать не решалась. Тот выглядел, как тень: глаза потухли, даже на шутки соседей не отвечал. А вот Санька вдруг увлёкся странным делом — рисованием. На старых тетрадях, которые Надежда Петровна хранила для растопки, он выводил карандашом пейзажи: реку с камышами, яблони у дома, Лёшкину «Ниву» под навесом. Рисунки были простые, но живые — с тенями, с бликами на воде.
— Сань, ты где этому научился? — спросила Надежда Петровна, разглядывая очередной лист.
— У Катерины, — ответил тот, не отрываясь от карандаша. — Она показала, как перспективу делать. Сказала, у меня глаз хороший.
Надежда Петровна притихла. Впервые она подумала, что, может, и зря она так на Катерину. Если с пацаном возится, учит его чему-то, значит, не совсем чужая.
Лёшка же всё ждал. Каждое утро выходил к дороге, смотрел, не пылит ли вдали машина. Соседи уже шептались: «Пропадёт парень». Но однажды утром, когда Надежда Петровна пекла блины, в дверь постучали. На пороге стояла Катерина — в тех же кедах, с рюкзаком за плечами и лёгкой улыбкой.
— Здравствуйте, Надежда Петровна, — сказала она, поправляя ремень рюкзака. — Я вернулась.
— Вижу, — ответила та, но голос уже не был колючим. — Заходи, чаю попьём.
Катерина кивнула, сбросила рюкзак в сенях, и вскоре они сидели за столом. Санька, увидев её, притащил свои рисунки. Катерина хвалила, поправляла линии, объясняла, как сделать тени глубже. Надежда Петровна слушала и думала: «Может, и впрямь не зря она здесь».
Вечером Лёшка, узнав о возвращении Катерины, примчался к её дому. Надежда Петровна видела из окна, как они говорили у калитки. Катерина смеялась, Лёшка улыбался — впервые за неделю по-настоящему. О чём говорили, никто не знал, но с того дня Лёшка снова взялся за свою «Ниву». Катерина начала чаще выходить к соседям, даже помогла Надежде Петровне прополоть грядки. Как-то раз, сидя на лавке, она рассказала, что уехала в город, чтобы продать квартиру — последнюю ниточку, что держала её там. Теперь она твёрдо решила остаться в Красной Горке.
К концу лета Санька уехал в город, забрав альбом с рисунками. Лёшка всё-таки завёл свою «Ниву» и даже прокатил Катерину до райцентра — на базар за рассадой. Надежда Петровна, сидя на лавке, смотрела на закат, на пыльную дорогу, где вдали мелькала Лёшкина машина, и думала, что, может, в их Красной Горке ещё есть жизнь. Не громкая, не городская, но своя — тёплая, как этот вечер, пахнущий скошенной травой и яблоками.
