Осенний ветер тревожит тюль, будто пробует на прочность границы моего дома.
Он — беспокойный, холодный, почти чужой.
Как и ты сейчас.
Лампа на прикроватной тумбочке светит тускло, лениво. Жёлтое пятно на стене дрожит — то ли от сквозняка, то ли от моих мыслей.
Я держу чашку. Керамика теплая, но пальцы всё равно зябнут.
Ромашка с чабрецом. Пила раньше, когда нужно было успокоиться. Сейчас — просто по привычке.
Хотя нет, вру. Потому что снова тревожно.
Чай пахнет детством. Но вкус у него — горький.
И это не от заварки.
Ты стоишь в дверях.
Тень от тебя тянется ко мне по полу. Ты не заходишь, просто смотришь.
— Ты же не чужой… — говоришь.
Спокойно. Без нажима.
Как будто это аргумент. Как будто это должно что-то решить.
А я вдруг чувствую, как дрожит внутренняя поверхность ладони.
Так бывает, когда очень хочется не выронить что-то важное.
Или кого-то.
Мы живём вместе третий год.
Общие ключи, общее бельё, общий счёт в магазине. Иногда даже мысли — вроде бы — общие.
Я знаю, где ты оставляешь носки. Ты знаешь, как я люблю, чтобы тапки стояли ровно. Мы смеёмся над одним сериалом, засыпаем под один подкаст.
Кажется, будто мы внутри одной жизни.
Но ты редко смотришь мне в глаза.
Особенно когда я спрашиваю: «Ты в порядке?»
Ты киваешь. Всегда киваешь. Даже когда нет.
Сегодня утром я резала яблоки для пирога.
Ты сидел за столом, пил чай, уставился в чашку, как будто на дне можно было прочитать что-то важнее, чем на моём лице.
Я спросила, как на работе. Ты пожал плечами.
— Да как всегда, — отмахнулся.
Пауза.
Я хотела сказать: «Мне не всё равно».
Но в итоге только громче стукнула ножом о разделочную доску.
Ты и не заметил.
Или сделал вид.
Близость — это когда тебе важно, как я молчу. А тебе, кажется, — всё равно.
— Ты опять с претензией? — спросил он вчера, когда я просто переспросила, слышал ли он меня.
В голосе не было злости. Даже раздражения — не было.
Только та самая усталость, что скапливается между двумя людьми, как пыль на подоконнике. Не видно сразу. Но со временем — дышать тяжело.
Я сжала губы.
Не ответила. Потому что если бы ответила, то либо сорвалась бы… либо расплакалась. А это — слабость.
Я знала: он бы отвернулся. Сказал бы, мол, «началось опять».
Я всё чаще стала закрывать глаза, когда говорю.
Чтобы найти внутри себя… что?
Мир?
Тишину?
Может быть — себя.
Он стал заходить в комнату и не смотреть. Просто проходить мимо. Раньше — касался плеча. Раньше — клал ладонь на затылок.
Теперь — тишина. Контакт — только по необходимости.
И я думаю: а может, это нормально? Бывает ведь усталость. Привычка. Сезон. Месяц тяжёлый.
Но внутри — подрагивают плечи.
Руки сами собой стискиваются в кулаки, когда слышу, как он набирает сообщение, но не мне.
Тело всегда знает раньше.
Он заходит на кухню, зевает, трет глаза.
— Что у нас на ужин?
Буднично. Как будто всё в порядке. Как будто между нами ничего не натянуто.
Я ставлю кастрюлю на плиту.
— Хочешь картошку или пасту? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Без разницы. Только не острое, ладно?
Вот она — обычность.
Обычные слова. Обычные просьбы.
Словно всё ещё как было. Словно мы по-прежнему рядом.
Но когда я ставлю перед ним тарелку, он не смотрит.
— Спасибо, — механически. И — снова в телефон.
Я ловлю себя на мысли: может, мы просто устали?
Ведь и у меня нет того огонька.
Нет лёгкости, с которой раньше говорила: «Ты не представляешь, что сегодня случилось!»
Раньше он смеялся в ответ. Сейчас — даже не поднимает бровей.
Наверное, это просто ссора.
Наверное, просто прошёл период романтики.
Наверное… просто быт.
Всё можно объяснить.
Даже пустоту.
Даже то, что мы больше не касаемся друг друга — можно объяснить.
Занятостью. Тревогой. Жизнью.
Но я ошибаюсь.
И вот-вот это станет ясно.
Он не сразу поднимает голову. Сначала ставит чашку на подоконник — аккуратно, почти бесшумно. Потом — как будто между двумя вдохами — смотрит прямо.
И говорит тихо. Без упрёка. Без нажима.
— Ты же не чужой…
Словно это аргумент. Словно этой фразой можно стереть всё.
— Ты же не чужой…
Я чувствую, как внутри будто хрустит лёд. Незаметный треск, но он идёт по всей поверхности.
Губы дрожат.
Пальцы холодеют, хотя чай ещё горячий.
Ты же не чужой.
А кто тогда? Кто должен был быть ближе, чем ты?
Кому я доверяла сны и тени?
Перед кем оставалась уязвимой — в плохие дни, в бессонные ночи, в минуты, когда не могла даже дышать нормально?
Если я — не чужая,
если мы — не чужие,
то почему я чувствую себя брошенной посреди собственной жизни?
Он произносит это как комплимент.
Как будто делает мне честь, включая в своё «ближе всех».
А у меня в голове только один вопрос, горький и колючий:
А чужие — тоже так делают?
Они тоже ранят, когда ты уязвим?
Они тоже используют близость как щит, а не как тепло?
Лампочка над столом мигает, словно не выдерживает напряжения.
А я — вот-вот скажу вслух то, что раньше только думала.
— А чужие… не предают, — говорю я.
Тихо.
Не обвиняя. Не шепотом. Просто — твёрдо.
Он вздрагивает.
Его правая бровь поднимается чуть выше левой, как всегда, когда он не ожидал услышать что-то весомое.
Но я не повторяю. Не поясняю. Потому что не нужно.
В этой фразе — всё.
Чужие не проникают в тебя.
Не обнимают, когда ты плачешь в ванной.
Не знают, как ты любишь заснуть под шорох дождя.
Они не трогают святое. Не входят, не оставляют следов.
Они не обещают.
Поэтому и не предают.
А ты…
Ты знал, где мои слабые места.
И ты нажимал. Не потому что ненавидел.
А потому что мог.
Потому что был «свой».
Своим всегда дозволено больше.
Своим прощают.
Я больше — не прощаю.
Он хочет что-то сказать — вижу, как подбородок чуть вздрагивает. Но слова застревают.
Да и поздно.
Теперь я говорю.
Теперь — я.
Он не ответил.
Только сидел с чашкой в руке, будто не знал — отпустить её или сжать крепче.
Я услышала, как чай слегка плещется — тишина в комнате вдруг сделалась влажной. Даже воздух, казалось, стал гуще, как перед грозой.
И ничего.
Ни слов. Ни движений.
Даже лампа перестала подрагивать.
Я почувствовала, как сердце бьётся — не быстро. Медленно. Но громко.
В висках.
А потом — стук.
Он поставил чашку на стол. Осторожно. Но в этой осторожности слышалось… напряжение. Как если бы он боялся — не разбить фарфор, а всё.
Но что уже разбивать, когда внутри — осколки?
Он смотрит на меня. Не умоляюще. Не с укором. Просто… как будто вдруг увидел.
Не женщину.
Не любимую.
А — Человека.
Я не отвожу взгляда. Пусть привыкает.
Тишина затянулась. Она была не неловкой — нет.
Она была освобождающей.
Никто не обязан затыкать пустоту, если она… наконец перестала быть пугающей.
И я — не боюсь.
Вот ведь как бывает.
Он — не чужой. Он рядом. Знает, как я пью чай. Как у меня пальцы холодеют, если в комнате меньше 21. Как я злюсь, когда вилка не на своём месте, и как улыбаюсь, когда слышу «утро доброе» вместо «ты опять проспала».
Он — не чужой.
Но оказался способным предать. Спокойно. Без истерик.
Без ножа — с улыбкой.
А знаешь, кто не предаёт?
Чужие.
Чужие не влезают в душу.
Не прикасаются к уязвимому.
Не знают, что тебя может ранить — и потому не делают этого.
Им всё равно.
И в этом… странная свобода.
Когда он сказал:
— Ты же не чужой…
я поняла, что всё наоборот.
Чужие не обещают вечного. Не дышат тебе в затылок ночью.
Не суют руки в твой самый сокровенный хаос.
Чужие — проходят мимо.
А близкие… остаются. И вот тогда — самое страшное начинается.
Потому что предательство — оно всегда изнутри.
Он не враг. Он не монстр. Он просто сделал выбор.
А я сделала свой.
Я долго путала любовь и лояльность. Привязанность и преданность. Молчание — с принятием. А нежелание уходить — с настоящей близостью.
Но всё оказалось проще.
И страшнее.
Я держалась за «не чужой» — как будто это что-то значит.
Как будто это оберегает.
Как будто, если ты свой, то у тебя есть иммунитет к предательству.
Спойлер: нет.
Теперь я знаю:
близость без границ — это не про любовь.
Это про растворение.
Про потерю себя в чужом комфорте. В чьих-то желаниях. В их удобстве.
Я больше не цепляюсь за тех, кто причиняет боль, но называет это «любовью».
Я больше не верю в фразу «ты же не чужой» — как будто это оправдание.
Я выросла.
И знаешь, что самое главное?
Я наконец-то — не не чужая кому-то, а своя себе.
А вы?..
Когда в последний раз бросали якорь внутри себя?
Не в чужих взглядах, не в попытках заслужить право на ласку, не в вечном «прости, если не так поняла» —
а в себе.
И кто тогда остался рядом?
Кто не испугался ваших границ,
не разозлился на тишину,
не попытался выкупить вас за фразу:
«Ты же не чужой…»
Кто не предал,
не исчез,
не начал искать виноватых —
а просто остался?
Если вы сейчас не можете вспомнить такого человека —
значит, пришло время стать им для себя.