В Советском Союзе второй половины XX века таким феноменом стала авторская песня. Это не просто музыка. Это была форма духовного сопротивления, территория свободы в несвободной стране, глоток правды посреди океана официальной лжи.
И у этого явления было три титана, три столпа, чьи голоса, записанные на старенькие катушечные магнитофоны, звучали в каждой интеллигентной кухне от Москвы до самых до окраин – Булат Окуджава, Александр Галич и Владимир Высоцкий.
Вот о них и поговорим.
Начало. Лирический пророк – Булат Окуджава
Если авторская песня – это здание, то Булат Шалвович Окуджава (1924–1997) заложил его фундамент. Он был первым, кто взял в руки гитару не для того, чтобы исполнять бравурные советские марши или разухабистые городские романсы, а чтобы вести тихий, доверительный разговор со слушателем. Его поэзия, положенная на простые, почти аскетичные мелодии, стала откровением для поколения «шестидесятников».
Судьба Окуджавы – это трагедия страны в одной семье. Его отец, убежденный коммунист, был расстрелян в 1937 году. Мать провела почти 20 лет в лагерях ГУЛАГа. Сам он, 17-летний мальчишка, ушел добровольцем на фронт, был ранен. Этот опыт – страшный опыт потерь, войны и сиротства – не озлобил его, а наоборот, наполнил его творчество невероятной нежностью, гуманизмом и тихой мудростью. Он не кричал, он говорил полушепотом, и оттого его слышали лучше.
Окуджава вернул в поэзию и песню ценность частного человека, его личных переживаний, его маленькой, но такой важной жизни. Его Арбат – это не просто улица в Москве, это целая вселенная, символ уходящей интеллигентной культуры, надежды и любви.
Возьмемся за руки, друзья, Чтоб не пропасть поодиночке.
Эта строчка из его знаменитой песни «Давайте восклицать» стала гимном «шестидесятников». В ней – вся философия Окуджавы: только единение родственных душ, только внутреннее благородство и совесть могут противостоять безликой и жестокой государственной машине. Он не призывал к борьбе на баррикадах. Его оружием были совесть и достоинство.
Совесть, Благородство и Достоинство — Вот оно, святое наше воинство. Протяни ему свою ладонь, За него не страшно и в огонь.
Одной из главных тем Окуджавы была война. Но это была не парадная, плакатная война, а окопная правда. Его песни о войне – это реквием по юности, искалеченной железом и смертью. Знаменитая «Ах, война, что ж ты сделала, подлая…» (песня из к/ф «Белорусский вокзал») – это не гимн победе, а плач о потерянном поколении.
Ах, война, что ж ты сделала, подлая: Стали тихими наши дворы, Наши мальчики головы подняли, Повзрослели они до поры...
Окуджава был камертоном эпохи Оттепели. Он подарил людям язык для выражения надежд, романтических порывов и тихой грусти. Он научил их ценить интеллигентность, негромкий разговор и человеческое тепло. Его песни были противоядием от казенного пафоса. С него всё началось. Он открыл дверь, в которую затем вошли другие.
Совесть. Бескомпромиссный сатирик – Александр Галич
Если Окуджава был душой и лирикой авторской песни, то Александр Аркадьевич Галич (настоящая фамилия – Гинзбург, 1918–1977) стал ее совестью и гражданским мужеством. Его путь уникален и трагичен. В отличие от многих диссидентов, Галич не был изначально борцом с режимом. Наоборот, он был успешным советским драматургом, сценаристом, членом Союза писателей и Союза кинематографистов.
Его пьесы шли в театрах, по его сценариям снимали фильмы («Верные друзья», «На семи ветрах»). Он был обласкан властью и имел все, о чем мог мечтать советский творец.
И именно поэтому его выбор – говорить правду – был настоящим подвигом. В какой-то момент он понял, что больше не может писать приглаженные, безопасные тексты. Он начал писать «в стол» – для себя и для узкого круга друзей. Эти песни были острыми, как бритва, и точными, как выстрел снайпера. Галич стал безжалостным диагностом советского общества эпохи застоя.
Его герои – это «маленькие люди» советской системы: конформисты, карьеристы, трусы, циники. Он вскрывал их психологию с поразительной точностью. Его знаменитый цикл о Климе Петровиче Коломийцеве, рядовом советском служащем, – это энциклопедия приспособленчества.
И встал Клим Петрович, и поправил прическу, И пошел не в буфет, а в уборную прямо. И там, с облегченьем вздохнув, распоясался, И спустил в унитаз свою совесть и сраму!
Галич говорил о том, о чем было принято молчать: о сталинских лагерях, о страхе, въевшемся в кровь, о двойной морали, которая пронизывала все общество. Его песня «Памяти Пастернака», написанная после травли поэта, стала поворотной точкой. В ней он сформулировал кредо настоящего художника, который не имеет права на молчание.
Как гордимся мы, современники, Что он умер в своей постели! …Мы не прячем глаза опущенные, Мы выходим в большие залы, И читаем стихи удушенных, И подписываем журналы!
Расплата была жестокой и неминуемой. Галича исключили из всех творческих союзов, что было равносильно гражданской казни. Его перестали печатать, его пьесы сняли с репертуара. Ему не давали работать. Он стал изгоем. В 1974 году его вынудили эмигрировать. Его судьба – это пример того, как система ломала и уничтожала тех, кто осмеливался иметь собственное мнение. Трагическая и нелепая смерть в Париже от удара током в 1977 году стала последним аккордом этой драмы.
Песни Галича – это горькое лекарство. Он не давал утешения, он ставил диагноз. Его знаменитая формула «Промолчи – попадешь в богачи!» стала афоризмом, описывающим сделку с совестью, на которую шли миллионы.
Вот как просто попасть в богачи, Вот как просто попасть в первачи, Вот как просто попасть в палачи: Промолчи, промолчи, промолчи!
Творчество Галича было самым острым и политически опасным. Если Окуджава создавал пространство для души, то Галич создавал пространство для совести. Его песни требовали от слушателя не просто сопереживания, а нравственного выбора.
Нерв. Голос народа – Владимир Высоцкий
Если Окуджава и Галич были голосами интеллигенции, то Владимир Семенович Высоцкий (1938–1980) стал голосом всей страны. Его феномен до сих пор не поддается полному осмыслению. Не будучи диссидентом в прямом смысле слова, не призывая к свержению строя, он был, возможно, самой мощной антисоветской силой своего времени. Почему? Потому что он говорил на языке абсолютной, нефильтрованной правды жизни.
Высоцкий был вулканом, человеком невероятной энергии. Актер Театра на Таганке, поэт, исполнитель. Его хриплый, рвущийся голос и яростная манера игры на гитаре были не просто стилем – это была форма существования. Он пел так, будто каждая песня – последняя. Его жизнь, прожитая на пределе, на разрыв аорты, была отражением его творчества.
Уникальность Высоцкого в его всеохватности. Он дал голос всем. Его героями были солдаты и альпинисты, моряки и шоферы, спортсмены и уголовники, сказочные персонажи и простые обыватели. Он влезал в шкуру каждого своего персонажа, проживал его жизнь изнутри. Он не писал «про» них, он пел «от их имени». И каждый – от академика до рабочего – узнавал в его песнях себя, свои мысли, свои боли и радости.
Здесь вам не равнина, здесь климат иной
— Идут лавины одна за одной,
И здесь за камнепадом ревет камнепад.
И можно свернуть, обогнуть,
но мы выбираем трудный путь,
Опасный, как военная тропа.
Песня «Вершина» – это не просто про альпинизм. Это метафора преодоления, выбора трудного пути, проверки человека на прочность. Такими метафорами было наполнено все его творчество. Его знаменитая «Охота на волков» стала мощнейшим символом борьбы личности с безликой, удушающей системой. «Флажки», за которые нельзя выходить, – это идеологические рамки, в которые загоняли человека.
Идет охота на волков, идет охота! На серых хищников — матерых и щенков. Кричат загонщики, и лают псы до рвоты, Кровь на снегу и пятна красные флажков. ...Я из повиновения вышел — За флажки! — жажда крови сильней.
Высоцкий не был официально признан как поэт при жизни. Его пластинки практически не выходили (за редким исключением). Но его песни знала вся страна. Магнитофонные пленки с его записями, переписанные сотни раз, с хрипом и шумом, были дороже любых официальных изданий. Он был по-настоящему народным артистом, чья слава не зависела от признания властей.
Его ранняя смерть в 42 года, в дни Московской Олимпиады, стала шоком для миллионов. Власти пытались замолчать это событие, но прощание с поэтом на Таганской площади вылилось в многотысячную демонстрацию народной любви, которую невозможно было скрыть.
Магнитофонная культура и культурный код
Как эти трое, такие разные, смогли сформировать единое культурное поле? Ключевую роль здесь сыграл технологический фактор – магнитофон. Он стал звуковым «самиздатом». В обход цензуры, худсоветов и министерства культуры, голоса поэтов проникали в дома, распространяясь по стране с невероятной скоростью. Магнитофонная запись сохраняла не только текст и мелодию, но и интонацию, дыхание, живую энергию исполнителя – то, что было невозможно передать на бумаге.
Так и родился культурный код. Знать наизусть песни Окуджавы, понимать иносказания Галича, чувствовать подтекст в ролевых песнях Высоцкого – все это было знаком принадлежности к «своим». Это был пароль, по которому люди узнавали друг друга. В компании достаточно было кому-то взять гитару и начать: «Ваше благородие, госпожа Удача…».
Или та самая песня про чёрта у Галича, которые перепивают уже современные артисты.
Они говорили на «эзоповом языке», полном намеков и аллюзий, понятных их слушателю.
Высоцкого перепеть, конечно, сложно, но шёл я однажды в переходе в Москве и слышу хриплый голос:
Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Умоляю вас вскачь не лететь! Но что-то кони мне попались привередливые, И дожить не успел, и допеть не успеть.
Спасибо за внимание!