— Вы кого-то ищете? — спросил он немного грубо, вытирая руки ветошью.
— Здравствуйте. Мне нужна Екатерина. Катя… — Дмитрий запнулся, не зная фамилии. — Она здесь живет?
Мужчина выпрямился. Его лицо стало жестким.
— А вы, собственно, кто такой будете?
— Я… Дмитрий. Мы знакомы с Катей, из Москвы.
— Знакомый, значит, — усмехнулся мужчина, но в его глазах не было и тени веселья. — Я ее брат, Павел. А от таких «знакомых», как вы, у нас одни проблемы. Что вам нужно?
Дмитрий почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Этот Павел смотрел на него так, словно видел насквозь всю его жалкую историю.
— Мне нужно с ней поговорить. Это очень важно.
— Ее нет дома, — отрезал Павел. — И когда будет, неизвестно. Так что разворачивайтесь и поезжайте в свою Москву.
Он демонстративно отвернулся к машине, давая понять, что разговор окончен. Дмитрий постоял в нерешительности. Уехать сейчас — означало снова проиграть, проявить слабость. Он вспомнил лицо Лены в тот вечер, полный презрения взгляд Саши, и упрямство взяло верх.
— Я не уеду, пока не поговорю с ней, — сказал он твердо, сам удивляясь своей настойчивости. — Дело касается не только ее. Оно касается моей семьи.
Павел медленно обернулся. Что-то в голосе Дмитрия, видимо, заставило его передумать.
— Ладно, — вздохнул он. — Заходите в дом. Все равно мать вас уже в окно увидела. Только учтите, если вы ее обижать приехали, со мной дело иметь будете.
Внутри дом был бедным, но на удивление чистым и ухоженным. Пахло сушеными травами и старым деревом. В маленькой гостиной, на диване, укрытая клетчатым пледом, сидела пожилая женщина с измученным, серым лицом. Это была их мать, Нина Петровна. Она слабо улыбнулась Дмитрию.
— Проходите, не стойте в дверях. Паша, поставь чайник, — ее голос был тихим и хриплым.
— Мам, это из Москвы, — буркнул Павел, скрываясь на кухне. — К Катьке нашей приехал.
Дмитрий сел на краешек старого кресла. Он не знал, что говорить. Вся его заготовленная речь, полная обвинений и требований, рассыпалась в прах при виде этой больной женщины и убогой обстановки.
— Катюша наша… в больнице она, — тихо сказала Нина Петровна. — Уколы мне носила. Совсем замоталась, бедняжка. Все для меня старается.
Сердце Дмитрия пропустило удар.
— В больнице? Что-то серьезное?
— Да нет, слава богу. Так, обследование плановое, — женщина закашлялась, прижав руку к груди. — Она ведь денег на операцию мне достала. На сердце. Сказала, на работе премию большую дали, проект какой-то удачный закрыла. Золото у меня, а не дочка. Вы по работе к ней?
Дмитрий смотрел на нее, и слова застревали в горле. Операция на сердце. Вот куда ушли деньги, которые Лена собирала на дачу, отказывая себе в новом пальто. Картина мира перевернулась с ног на голову. Он приехал сюда как жертва, как обманутый человек, чтобы вернуть свое. А теперь он сидел напротив больной женщины, чья единственная надежда на жизнь была куплена на украденные у его семьи деньги.
В этот момент в комнату вошла Катя. Увидев Дмитрия, она замерла на пороге, выронив из рук пакет с продуктами. Апельсины покатились по скрипучему дощатому полу. На ней не было яркого макияжа и короткой юбки. Простое ситцевое платье, волосы, собранные в хвост, уставшие, заплаканные глаза. Она была совсем другой. Не хищницей, а напуганной девчонкой.
— Дядя Дима? — прошептала она, бледнея. — Вы… как вы меня нашли?
— Катя, что происходит? — вмешался Павел, выходя из кухни. — Что это за человек?
И тут плотину прорвало. Катя разрыдалась, опустившись на пол прямо в прихожей. Сквозь всхлипы, перебивая друг друга, она рассказала все. Про Москву, про одиночество, про знакомство с «добрым, солидным мужчиной». Про то, как узнала о страшном диагнозе матери и о том, что на операцию нужна неподъемная сумма. Про ключ, который он ей дал. Про то, как она несколько дней боролась с собой, а потом, в отчаянии, решилась на кражу.
— Я хотела вернуть! — рыдала она, размазывая слезы по лицу. — Честно! Я думала, устроюсь на вторую работу, буду вам высылать по частям! Маме бы только операцию сделали… Простите меня… я не воровка, я просто…
Нина Петровна слушала ее, и ее серое лицо, казалось, превратилось в камень. Павел стоял, сжав кулаки, его лицо потемнело от гнева и стыда.
— Ты… ты украла? — прохрипел он, глядя на сестру. — Ты опозорила нас!
Он шагнул к ней, и Дмитрий, сам не зная почему, встал между ними.
— Подожди, — сказал он Павлу. — Не надо.
Он повернулся к Кате. Вся злость, вся обида, что кипела в нем, куда-то ушла. Осталась только глухая, тупая боль за всех сразу: за Лену, за Сашу, за эту больную женщину, за ее запутавшуюся дочь, и за себя, сорокапятилетнего дурака, запустившего эту цепочку горя.
Пока Дмитрий переживал свою личную драму во владимирской глубинке, Елена жила в квартире своего детства. Ее мама, Анна Борисовна, женщина энергичная и властная, с первых минут заняла атакующую позицию.
— Я всегда знала, что он не пара тебе! — говорила она, решительно помешивая борщ. — Тюфяк! Разводись, и дело с концом! Квартиру разменяете, алименты на Сашку. Не пропадешь!
Но Елена не хотела слушать. Гнев первых дней сменился апатией, а потом — долгими, мучительными размышлениями. Она прокручивала в голове их двадцать лет жизни. Да, в последнее время между ними выросла стена. Она была поглощена бытом, экономией, мечтой о даче. Он молча уходил в себя. Они перестали разговаривать. Не о счетах и покупках, а по-настоящему. Она винила его в предательстве, но где-то в глубине души маленький голосок спрашивал: а не было ли в этом и ее вины? Не она ли своей зацикленностью на материальном не заметила, как ее муж стал несчастным и одиноким рядом с ней?
Переломным моментом стал звонок сына.
— Мам, — голос Саши в трубке был взволнованным. — Папа уехал. Он нашел адрес этой… ну, ты поняла. Поехал туда. Сказал, что попробует все исправить.
Елена молчала, прижав трубку к уху. Он уехал. Не стал сидеть и вымаливать прощение, не стал оправдываться. Он поехал действовать. Этот поступок, отчаянный и, возможно, бессмысленный, вдруг показал ей другого Диму. Не слабого изменника, а человека, который оступился, но теперь пытается встать на ноги.
В тот же вечер она собрала сумку.
— Мам, я домой, — сказала она, целуя Анну Борисовну в щеку.
— Одумайся, Лена! Наступишь на те же грабли!
— Это мои грабли, мама. И мой муж. И я, кажется, еще люблю его.
На кухне в маленьком домике под Владимиром царила напряженная тишина. Павел принес из комнаты сестры пачку денег и с глухим стуком положил ее на стол перед Дмитрием.
— Вот. Здесь все. Забирайте.
Дмитрий посмотрел на деньги. На свою украденную мечту. А потом перевел взгляд на Нину Петровну, которая тихо плакала в уголке, и на Катю, сжавшуюся в комок. Он представил, что заберет эти деньги. Вернется в Москву победителем. Покажет их Лене. И что? Станет ли он от этого счастливее? А эта женщина… она умрет. И ее смерть будет и на его совести тоже.
Он медленно пододвинул пачку обратно, к центру стола.
— Нет, — сказал он тихо, но твердо. — Эти деньги нужны на операцию. Делайте операцию.
Павел, Катя и их мать уставились на него в полном изумлении.
— Но… это же ваше, — пролепетал Павел.
— Мое мы с женой еще заработаем, — сказал Дмитрий, и впервые за долгое время почувствовал не стыд, а гордость за свои слова. — А жизнь не купишь. Считайте, что это… долг. Отдадите, когда сможете. Не сможете — бог с ним. Главное, чтобы мама ваша жива была.
Он поднялся. Ему больше нечего было здесь делать. Он повернулся и пошел к выходу.
— Подождите! — окликнул его Павел. Он догнал его уже у калитки. — Спасибо вам. Я не знаю, как… Я все верну. Каждую копейку. Я на вторую работу устроюсь. Мужик сказал — мужик сделал.
Дмитрий только кивнул и, не оглядываясь, пошел в сторону автобусной станции. На душе было странно. Денег не было, мечта о даче снова стала призрачной, но впервые за последние месяцы ему было легко дышать.
Когда он, уставший и опустошенный, открыл дверь своей московской квартиры, он увидел свет на кухне. И почувствовал запах своего любимого грибного супа. На кухне стояла Лена. Она обернулась, и он увидел в ее глазах то, на что уже не смел надеяться — не жалость, не презрение, а сложное, теплое чувство, в котором смешались боль, прощение и… любовь.
Они долго сидели на кухне. Он рассказал ей все, ничего не утаивая. Про бедность в том доме, про больную мать, про свой поступок. Лена слушала молча, только иногда ее ресницы вздрагивали.
— Ты правильно сделал, Дима, — сказала она, когда он закончил. — Я горжусь тобой.
Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей.
— Дача подождет. Мы справимся. Вместе.
В этот момент на кухню заглянул Саша. Он увидел их держащимися за руки, увидел спокойные, хоть и печальные лица родителей, и впервые за долгое время на его лице появилась легкая, несмелая улыбка.
— Суп пахнет классно, — сказал он, садясь за стол.
Семья не стала прежней. Шрам от предательства остался, и он еще будет долго болеть. Но в тот осенний вечер, на маленькой московской кухне, за тарелкой грибного супа, они втроем начали строить что-то новое. Не дачу с верандой и гамаком. А нечто гораздо более важное — свой дом, основанный не на общей мечте, а на прощении, понимании и мужестве признавать свои ошибки. И это был самый счастливый конец, на который они только могли надеяться.