Солнце уже катилась к закату, когда я наконец добралась до дачи. Дорога привычная, каждая кочка знакома — тут отец когда-то ямы засыпал, а вон там соседи вечно машины ставят поперёк тропинки. Прошла по саду медленно, будто здоровалась со всеми деревьями разом. Яблони — как старые добрые приятельницы: согнулись чуть, но живы, цветут. Отец их двадцать лет назад сажал, сам сажал, в сапогах, в которых потом на рыбалку ходил.
В беседке — пусто. Скамейка под вишней перекосилась. Пионы, мамины любимые, ещё только проклёвываются — зелёные носики из земли.
Виктор сказал, подъедет позже: совещание у него. Да и ладно. После пяти лет брака я научилась радоваться редким часам одиночества. Без людей — проще. Можно и клумбы расчистить, и себя собрать в кучу.
Я уже бралась за ключ, как вдруг из веранды донёсся голос.
— Да-да, Наташенька, место здесь отличное! Думаю, к осени всё решим. Главное — убедить невестку, что так будет лучше для всех.
Я замерла. Голос — Ларисы Ивановны, моей свекрови. В гости она не звонила.
— Но она же не согласится просто так продать? — чужой женский голос, мелодичный, деловой.
Что? Продать? МОЮ дачу?
— Елена девочка неглупая, поймёт, что квартира важнее этого старья, — бодро продолжала свекровь. — Витя давно хочет расшириться, а тут такая возможность! Продадим дачу, добавим немного — и у них будет трёшка в новом районе.
Я сжала пальцы до побелевших костяшек. В голове всё мешалось — пионы, яблони, голос мамы: «Леночка, эта дача — твой дом, берегись...»
— Лариса Ивановна, ну как-то это... неправильно всё, — вмешался мужской голос. Пётр Семёнович, сосед. Узнала сразу.
— Ой, только не надо морали! — резко отрезала свекровь. — Что толку от этих развалин? Только деньги на ремонт уходят. А тут реальная перспектива.
Я пятясь вышла за калитку. Дальше слушать не могла. Сердце колотилось где-то в горле.
В машине дрожащими пальцами написала Виктору: «Не приезжай на дачу. Жду дома.»
Вечером он вошёл усталый, с мешками под глазами.
— Витя, ты не замечаешь, что твоя мама слишком увлеклась нашей дачей?
Он зевнул, потёр лицо:
— Лена, ну начинается... Мама просто хочет помочь.
— Помочь? Она собирается её продать!
— Глупости, — отмахнулся Виктор. — Ты, наверное, что-то не так услышала.
— Витя, я своими ушами слышала! Они с какой-то Наташей обсуждали суммы и как меня уговорить.
— Лена, давай без истерик, а? Дача твоя, никто без тебя ничего не сделает.
Я смотрела на него и не узнавала. Пять лет назад он любил эту дачу, таскал воду ведрами, бегал за саженцами. А теперь... Теперь он прячется за маминым «помочь».
На следующий день я приехала раньше. Веранда ещё пахла чужим чаем. В мусорке — визитка риэлтора.
Пётр Семёнович стоял у забора, как часовой.
— Леночка, я хотел тебе сказать... Тут такое творится.
— Знаю, Пётр Семёнович. Всё слышала.
— Она уже который день людей водит: то риэлтор, то какие-то дамочки... Я думал, ты в курсе.
— Не в курсе, — сказала я тихо. И от этого спокойствия внутри только сильнее ныло.
В доме я села за старый кухонный стол. Мамин стол, на котором мы когда-то резали салаты на Новый год. Папа рядом кроссворды щёлкал. Я клялась себе — не отдам. Никому.
Вечером — звонок.
— Леночка, дорогая! Заезжай завтра ко мне, сервиз новый купила. И надо кое-что обсудить.
— Может, про продажу моей дачи? — я старалась говорить ровно.
Пауза.
— Ох, ты уже знаешь... Ну и хорошо, значит, проще будет договориться. Я ведь о вас забочусь!
Я отключилась. Пусть забоится о своей квартире.
Утром Виктор бросил на стол глянцевый буклет жилого комплекса:
— Глянь, какие там планировки. Район отличный.
Я даже не взяла.
В дверь позвонили. Лариса Ивановна ворвалась с папками:
— Леночка, хорошо, что ты дома! Вот, документы на шикарную трёшку. Дача — пережиток. Вы молодые, вам простор нужен.
Я посмотрела на неё и вдруг поняла: она искренне считает, что делает добро.
— Лариса Ивановна, заберите эти бумаги. И запомните: дача не продается.
— Леночка, не упрямься. Витя, скажи ей!
Виктор мялся:
— Лен, ну давай хотя бы посмотрим варианты...
Я подняла на них взгляд, полный усталости:
— Это не просто дача. Это мой дом. Место, где живут мои воспоминания. И никто не смеет решать его судьбу, кроме меня.
Тишина повисла в кухне. Даже чайник перестал шуметь.
После работы я помчалась на дачу. Сердце ныло — надо было побыть одной, подумать. Но едва успела толкнуть калитку, как услышала голоса. На веранде свекровь с какой-то женщиной оживлённо обсуждали что-то, то заходя в комнаты, то снова выходя на свет.
— Тут, конечно, ремонт нужен капитальный, — вещала Лариса Ивановна, делая вид, что ей тут всё принадлежит. — Но участок — конфетка! Место шикарное, воздух...
— Супер! — поддакивала женщина. — Мои клиенты в восторге будут.
Я вскипела. Быстро поднялась на веранду и спросила, стараясь держать голос ровным:
— Это что за цирк?
Лариса Ивановна вздрогнула, выронила из рук свою сумочку.
— Ой, Леночка… Мы тут… просто прицениться…
— Вижу, как прицениваетесь. Это риэлтор? — указала я на женщину, у которой глаза уже бегали.
— Ну да… здравствуйте… — протянула она руку.
— Убирайтесь отсюда обе. И немедленно.
Вечером дома разговор с Виктором перерос в ор.
— Ты зачем так с мамой? — зашипел он. — Она старается ради нас! Нашла вариант обмена!
— Обмена? — я только хмыкнула. — Значит, ты в курсе, да?
— Конечно в курсе! И правильно она делает! Зачем нам эта дачная халупа? Возьмём нормальную квартиру в городе.
— Халупа?! — у меня перехватило дыхание. — Это дом моего отца! Он каждый брусок сам подгонял, ты понимаешь? А ты…
— Лена, давай без пафоса, — он махнул рукой. — Нужно думать о будущем. О детях.
— А обо мне ты подумал? Каково мне, когда вы за моей спиной хозяйничаете?
Дальше всё было как в плохом сериале. Свекровь зачастила на дачу, таскала туда каких-то мужиков — фотографировали комнаты, передвигали мебель. Как-то раз я застала её за тем, что она втащила свои древние шкафы и расставила в гостиной.
— Это ещё зачем? — сквозь зубы спросила я.
— Чтобы солиднее выглядело! — свекровь поправила платок. — У вас тут всё по-деревенски…
А Виктор всё чаще задерживался на работе. Дома только и твердил:
— Мама права. Она думает о нас. Ты слишком упрямая.
Однажды он положил на стол пачку буклетов с новостройками.
— Глянь, какие дома! И район приличный, и метро рядом…
— Ты, правда, не видишь, как это всё ранит меня? — я с трудом сдерживалась.
— Это ты всех ранишь! И меня, и маму! Почему ты такая эгоистка?
— Эгоистка? — я медленно поднялась. — По-твоему, семья — это когда всё решают за твоей спиной? Когда чужое объявляют своим?
— Мы муж и жена. Это не чужое! — заорал он.
Я достала папку с документами.
— Видишь? Свидетельство о собственности. Всё оформлено на меня. Только на меня.
— И что? — он фыркнул. — Мы же семья!
— Семья… — я покачала головой. — Семья — это уважение, а не рейдерский захват.
Я сложила документы в сумку, руки дрожали.
— С этого дня твоя мать сюда не ногой. И ты тоже.
Следующие дни я жила на даче. Сосед Пётр Семёнович только покачал головой:
— Молодец, Леночка. За своё надо стоять. Иначе сожрут.
Я вернула мебель на места, выкинула чужие шкафы Ларисы Ивановны, развесила старые занавески, которые шила мама. Дом снова начал дышать.
Виктор звонил каждый день:
— Лена, давай мириться. Мама не права была, но ведь она старая…
— Виктор, поздно. Ты выбрал её, а не меня.
Через месяц я подала на развод. Виктор не верил:
— Лена, давай всё начнём сначала! Мама больше не будет вмешиваться!
— Слишком поздно, Витя. Я себе цену узнала.
Теперь я живу в маленькой квартире. Каждые выходные еду на дачу — полоть, сажать, красить. Пётр Семёнович помогает с ремонтом.
— Умница ты, — говорит. — Выстояла.
А я сижу на веранде с чашкой чая, смотрю на яблони, на мамин пионовый куст и думаю: как же странно всё устроено. Чтобы найти себя, иногда нужно потерять кого-то рядом. И понять — твой дом там, где тебя любят. Где никто не распоряжается твоей жизнью.
Это мой дом. И никто больше не сможет забрать его у меня.
Конец.