Все части здесь
«Иногда, чтобы вспомнить, что ты жив, достаточно одной ягоды, одного взгляда на воду, одного воспоминания, всплывшего из детства.
В этой главе Нина будто рождается заново — в тишине, в синеве, в добром ветре, в воде, которая держит, как держала когда-то рука отца.
Она не боится — впервые за долгое время.
И с этого момента начинает не просто жить — а чувствовать, видеть, помнить, доверять.
Так начинается ее настоящее, такое, какое есть».
Глава 3
К озеру вела асфальтированная довольно-таки широкая дорога. Чарвака не было видно. Туда-сюда сновали машины. Нина с интересом рассматривала людей, которые им попадались навстречу, дома, что стояли вдоль дороги. Все было совсем иначе, чем на ее родине: другие лица, другая одежда, другой язык.
Рустам бесконечно останавливался и здоровался с сельчанами, прижимая руку к груди и слегка кланяясь.
Люди внимательно рассматривали Нину, улыбались, что-то спрашивали у Рустама по-узбекски, тихонько, будто она могла понять.
Дорога вилась вниз, и с каждым поворотом воздух становился свежее и прохладнее, будто само озеро дышало в лицо. По краям росли деревья — высокие, кривоватые, с тугими зелеными листьями, среди которых мелькал первый фиолетовый шелковник. Дорога под деревьями будто была залита чернилами.
— Рустам, а можно сорвать одну ягодку? — несмело спросила Нина.
— Нина-апа, так у нас же есть во дворе, можно не одну, а целую касушку.
— Рустам, — взмолилась Нина, — я хочу прямо сейчас.
— Ну хорошо, — согласился парень и сорвал ей темно-фиолетовую ягоду.
Нина жадно схватила ее и положила в рот. Шелковник треснул у нее во рту, разлившись густым ароматным соком.
Нина прикрыла глаза и помяла языком ягоду.
— Боже, как вкусно. Я никогда не ела ничего вкуснее! — промолвила она.
Рустам счастливо улыбался. Ему определенно все больше и больше нравилась эта тетушка. Она не брюзжит и не ворчит, как все известные ему пожилые тетушки, всем довольна, и ей все по вкусу. Она все время в хорошем настроении, почти всегда улыбается. С ней легко и просто, будто знаешь ее всю жизнь.
Тем временем Нина проглотила ягоду, и ей хотелось еще, но она вспомнила, что Рустам сказал: у них во дворе есть шелковник.
«Обязательно хорошенько наемся, если Василя не будет против».
И вдруг случилось то, ради чего, быть может, и стоило прожить этот день. Резко, как удар, как вспышка, перед Ниной открылся Чарвак — гладкий, лазурный, невозможно красивый. Он лежал внизу, как зеркало неба, и так сливался с горизонтом, что хотелось шагнуть прямо в него, сразу, в одежде, в обуви, ни о чем не беспокоясь, без мыслей в голове. Нина замерла.
— Господи… — выдохнула она. — Господи, как же это… как же это красиво…
Дальше слов не было. Лишь тишина, и сердце, которое вдруг перестало биться как прежде — будто прислушалось к этой синеве, к далекому ветру, к звону невидимых струй воды. Она стояла, не двигаясь, и Рустам, который сначала хотел что-то сказать, посмотрел на нее — и не стал.
Она была похожа на ребенка, впервые увидевшего море. На женщину, впервые позволившую себе почувствовать. На человека, который не просто смотрит — а вбирает в себя все: горы, воду, и воздух, и себя в этом пейзаже.
Рустам невольно улыбнулся. Эта русская тетушка была какой-то особенной. В ее глазах было настоящее, щемящее восхищение, и он вдруг подумал, что, наверное, именно так — тихо и беззвучно — люди влюбляются в мир. И в таких женщин — тоже.
Он опустил глаза, чтобы она не заметила его взгляда, и занялся удочками. Делал все неспешно, спокойно, ловко — будто не замечал, что рядом происходит маленькое внутреннее землетрясение.
Нина подошла ближе, села рядом, но не брала в руки удочку.
— Я не могу, Рустам, прости… Рыба подождет. Ты приготовь пока. Может быть, чуть позже. Ладно?
— Конечно, подождет, — тихо ответил он, не поднимая головы.
Она не видела, как он улыбнулся.
Нина сидела, обняв колени, и смотрела на воду, которая чуть подрагивала от легкого ветерка, на горы, что в дымке поднимались высоко в небо, и на птицу, которая, не спеша, летела прямо над ними, будто показывала путь.
И вдруг подумала:
«Я живу. Я жива. Не знаю, сколько мне осталось — но я жива. И никто не отнимет у меня этот миг, эту тишину, эту синеющую даль, эту ясность, в которой нет ни болезни, ни страха, ни возраста. Только я и мир. Такой, каким он и должен быть».
Нина сидела, будто притаившись и желая услышать больше, чем слышат все люди. А озеро шевелилось, бликовало, и ветер гладил лицо — не тревожно, а как-то по-доброму. И вдруг — почти без перехода — пришло старое воспоминание, из детства. Такое светлое, что в горле защекотало.
Лето. Городская речка. Маленькая Нина — ей лет пять — стоит по щиколотку в воде, держась за руку отца. Он с ней — терпеливый, теплый, с выгоревшими на солнце волосами и огромными ладонями. От него пахнет папиросами, всегда пахло. Кажется, он курил Беломор-канал…
— Не бойся, — говорит отец. — Вода держит. Только доверься ей.
Нина тревожно взглянула на отца и доверилась… ему.
— Вот так, — приговаривал он. — Сначала полежи на спине, как лодочка, почувствуй воду, она на самом деле плотная и сильная. Это только кажется, что она все пропустит через себя. Нет, она умеет держать. Когда ты с ней чуть подружилась, делай плавные движения руками, гладь воду, раздвигай. Вот так… молодец… а потом ногами.
Отец держал ее, не крепко, а нежно, но Нина чувствовала его сильные руки в воде.
— Не бойся, — продолжал отец. — Я же рядом и держу тебя.
Спустя время, когда Нина почувствовала себя свободно, расслабилась, отец сказал:
— А теперь пробуй сама.
И она попробовала и поплыла сама. Нина вспомнила, как стучало ее сердце, как кружилась от счастья голова: получилось!
— Господи… — прошептала она. — Я же плыла… не боялась…
Озеро будто услышало ее мысли, будто вспыхнуло на солнце ярче. И Нина вдруг почувствовала — как же она хочет в воду. Не «походить по берегу», не «опустить руки» — нет. В воду… целиком. Отдаться ей, как тогда. И ничего не бояться.
— Жаль, — вслух сказала она, — купальник не надела.
Рустам что-то поправлял в своих снастях, не слышал, а может, сделал вид, что не услышал.
Нина встала. Ветер подхватил подол платья, по телу побежали мурашки, но она не передумала и пошла к озеру спокойно, медленно. Как будто кто-то звал.
Спустилась по камешкам, сняла шлепки и шагнула в воду. Она была еще прохладная, прозрачная, шевелилась вокруг лодыжек как живое существо. И снова — тот самый голос в голове: «Не бойся, вода держит, только доверься ей!»
Нина медленно пошла туда, где глубже, — сначала до колен, потом до бедер. В платье, в белье. Уже не важно.
Ничего, высохнет: вон как солнце греет, у них так даже летом не греет.
Мир становился другим. Ветер словно стих и тоже наблюдал за Ниной, звуки затихли. Было только солнце, вода, и она — снова плывущая.
Она легла на воду, как лодочка, как учил папа. Широко развела руки, закрыла глаза. И вода приняла ее…
Тело медленно качалось, платье расплывалось по глади, и Нина вдруг почувствовала себя невесомой. Не больной, не старой, не испуганной, а собой, просто собой. Какой она была, какой снова стала.
— Я живу, — прошептала она. — Я умею, я могу, и больше не боюсь.
На берегу Рустам приподнялся, глянул — и снова сел. Не подошел, милый мальчик, он понял все — этому моменту мешать нельзя.
Татьяна Алимова