— Вы еще имеете наглость дерзить мне в моём же доме! Катитесь оба из моего дома! — Галин голос, обычно сдержанный, глухой от усталости, теперь был резким. Она стояла посреди кухни, уперев руки в бедра, дрожа от давно копившейся ярости. Перед ней, упираясь взглядом в заляпанный жиром холодильник, сидел ее муж Андрей. На диване в гостиной, демонстративно не поворачивая головы, вязала что-то крючком его мать, Вероника Семеновна.
Андрей медленно поднял налитые кровью глаза. От него пахло вчерашним перегаром и сегодняшним безразличием.
— Ох, завелась… — проворчал он. — Дом твой? Смешно. Я тут прописан.
— Прописан! — усмехнулась Галя. — Это всё, что ты можешь? Прописан? Двенадцать лет, Андрей! Двенадцать лет я тащу всё на себе! Ипотека, ЖКХ, Сашина школа, еда! А ты? Лежишь на диване. Пьешь. Или вон… — она кивнула в сторону свекрови, — с мамочкой советы даете, как мне жить!
Вероника Семеновна отложила вязание. Ее тонкие губы сложились в привычную обиженную складку.
— Галочка, ну что за тон? Мы же семья. Андрюша просто в поиске себя. Кризис среднего возраста. Все мужчины через это проходят. А ты его пилишь, пилишь… Совсем не уважаешь.
— Уважать? — Галя засмеялась резко, почти истерично. — За что? За то, что последние три года он не заработал ни копейки? За то, что вчера привел сюда ту… блондинку из подъезда, пока я на ночной смене была? Или за то, что вы, мамаша, вместо того чтобы образумить сына, покрываете его, да еще и учите меня, как квартиру содержать? Ваши «советы» — это бардак на кухне и претензии, почему ужин не по-царски!
Андрей встал, качнувшись.
— Хватит на мать кричать! — рявкнул он, делая шаг к Гале. — Она жить приехала, помочь нам. А ты… Ты вечно недовольна. Вечно ноешь. Деньги, деньги… Надоело!
— Помочь? — Галя не отступила ни на шаг. — Помочь съесть мои запасы? Помочь включить телевизор на полную громкость, когда Саша уроки делает? Помочь оправдывать твое пьянство? Твой тунеядский образ жизни? Ты, Андрей, не муж. Ты — обуза. Тяжелая, пьяная, бесполезная обуза. И твоя мать — ее вечное недовольство и наглые претензии — это последняя капля!
Вероника Семеновна поднялась с дивана, изображая достоинство.
— Я старая женщина, Галя. У меня сердце… Я приехала к сыну в трудную минуту. А ты… Ты выживаешь нас! Хочешь остаться одна? Без мужского плеча? Подумай о Саше! Ему нужен отец!
— Отец? — Галин голос сорвался. — Какой отец? Тот, который забывает его дни рождения? Который вместо прогулки валяется с бутылкой? Который последний раз интересовался его оценками года три назад? Ему нужен пример, Вероника Семеновна! Пример человека, который не боится жизни, который работает, который уважает себя и других! А не… Не это! — она махнула рукой в сторону Андрея, который уже тянулся к пачке сигарет на столе.
— Ты совсем офигела? — Андрей закурил, выпуская дым ей почти в лицо. — Я что, по-твоему, работу найти не могу? Да я завтра… завтра устроюсь куда угодно! Просто не хочу горбатиться за копейки! Я же тебе бизнес-план показывал! Ты даже вникнуть не захотела!
— Бизнес-план? — Галя презрительно усмехнулась. — Тот, где нужно вложить мои последние сбережения? Которые я копила на ремонт ванной? Чтобы ты их пропил за неделю с такими же «бизнесменами»? Нет уж, Андрей. Хватит. Все сказки про «завтра», про «кризис», про «невезение» я слышала. До дыр заслушала. Мое терпение лопнуло.
Она глубоко вдохнула, глядя на них обоих: на сытого, обрюзгшего мужа и на его мать с вечно недовольным, хищным выражением лица.
— Я говорила серьезно. Завтра к обеду вас здесь не должно быть. Обоих. Собирайте свои вещи. Всё, что нажито… нажито мной. Оставляете здесь. Забираете только свое барахло, свои бутылки и свое вечное нытье. Ключи — на тумбу. Дверь закройте.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Вероника Семеновна, театрально хватаясь за сердце. — Это квартира сына! Он прописан! Мы в суд подадим! Тебе же хуже будет! Алименты, раздел имущества…
— Подавайте! — спокойно, с ледяной ясностью ответила Галя. Пугали вы этим судом годами. Теперь — нет. — Судья с удовольствием посмотрит справки о моих доходах… и полное отсутствие доходов у вашего драгоценного сына за последние три года. Увидит, кто платил за квартиру, за свет, за школу. Услышит о ваших скандалах, о пьянках, о том, как вы оба третировали меня в моем же доме. О том, как вы подрывали мой авторитет перед сыном. Подавайте. Мне есть что сказать. А пока — марш собираться.
Андрей тупо смотрел на нее. В его глазах мелькнуло сначала недоумение, потом злоба, потом… страх. Настоящий страх человека, привыкшего жить на всем готовом, внезапно лишенного кормушки.
— Галя… подожди… — Он сделал шаг к ней, голос стал сиплым, заискивающим. — Давай… давай поговорим спокойно? Ты же не серьезно? Куда мы? Маме снимать что-то — дорого, я…
— В общежитие к той блондинке? — холодно спросила Галя. — Или к твоим собутыльникам? Или мамаша приютит своего ненаглядного сыночка в своей однушке? Ваши проблемы меня больше не касаются. Двенадцать лет я решала проблемы, которые вы создавали. Теперь решайте сами. Ваше время вышло.
Она повернулась и пошла в комнату к сыну. Саша сидел за столом, делая вид, что читает учебник, но его плечи были напряжены, глаза огромные от услышанного. Галя присела перед ним, взяла его руки в свои. Они были холодные.
— Мам… — прошептал он. — Папу… и бабушку… ты правда выгонишь?
— Да, Сашенька, — тихо, но очень твердо сказала Галя. Глядя в глаза сыну, она чувствовала не вину, а странное облегчение. — Правда. Потому что так больше нельзя. Это не жизнь. Это издевательство. Мы заслуживаем нормальной, спокойной жизни. Без скандалов, без пьянок, без вечных упреков. Ты меня понимаешь?
Мальчик молча кивнул. Слеза скатилась по его щеке, но он быстро смахнул ее кулаком.
— Они… они плохие?
Галя покачала головой.
— Не то чтобы плохие… Они просто очень несчастные и эгоистичные люди. И они делали нас несчастными. Я не могу это больше терпеть. Ради себя. Ради тебя. Мы будем жить вдвоем. Тяжело? Да. Но честно. Спокойно. Я обещаю.
Из кухни донесся грохот опрокинутого стула и сдавленная ругань Андрея. Потом – приглушенное нытье Вероники Семеновны: «Да что же это такое, Господи… Куда ж мы, старые да малые… Совсем стерва озверела…».
Галя крепче сжала руки сына.
— Не слушай. Закрой уши. Скоро все закончится.
Она встала и вышла обратно в коридор. Андрей грузил в старый потрепанный чемодан какие-то вещи – в основном, футболки и джинсы. Вероника Семеновна, вся в слезах и негодовании, складывала в сумку свои вязальные клубочки, баночки с таблетками и флакон с дешевым одеколоном.
— Смотри… — прошипел Андрей, увидев Галю. — Это не конец. Я тебе покажу!
— Показывай, — равнодушно ответила Галя. — Только подальше отсюда. И помни: если ты появишься здесь пьяный, если будешь названивать, угрожать – я сразу вызову полицию. И напишу заявление. У меня есть свидетели твоих пьяных выходок. И соседи, и даже та… блондинка, наверное, не откажется подтвердить твой характер.
Вероника Семеновна попыталась вставить свое слово:
— Галя, ну как же так… Мы же родные люди… Сашеньке бабушка нужна…
— Нужна бабушка, которая любит внука, а не использует его для манипуляций, — отрезала Галя. — Вы ему не нужна. Мне – тем более. До свидания, Вероника Семеновна. Надеюсь, навсегда.
Сборы заняли еще часа два. Они копались, громко вздыхали, бросали косые взгляды, роняли вещи, надеясь, что Галя смягчится. Она не смягчилась. Она сидела на кухне, пила крепкий чай и смотрела в окно. На душе было пусто и странно легко. Страшно — да. Будущее туманно. Но чувство освобождения от тяжкого, отравляющего груза было сильнее страха.
Наконец, они стояли у двери. Андрей с чемоданом, Вероника Семеновна — с огромной клетчатой сумкой.
— Ключи, — напомнила Галя, не вставая.
Андрей швырнул связку на тумбу у зеркала. Ключи звякнули.
— Счастливо оставаться… стерва, — бросил он.
— Вас не затруднит не звонить и не приходить? — Галя даже не обернулась. — Особенно в пьяном виде. Полиция работает быстро.
Дверь хлопнула. Слишком громко, слишком резко. Потом — гулкий звук лифта. Потом — тишина. Глубокая, непривычная, звенящая тишина.
Галя подошла к двери, повернула задвижку, потом щелкнула дополнительным замком. Она прислонилась лбом к прохладному дереву. Где-то внутри все еще колотилось, требовало осознания случившегося. Но сквозь тревогу пробивалось что-то другое. Чистое. Как воздух после грозы.
Она вернулась в комнату к Саше. Он сидел, обняв колени.
— Ушли? — спросил он тихо.
— Ушли, — Галя села рядом, обняла его. — Навсегда. Теперь только мы с тобой. Будет трудно, сынок. Очень трудно. Но мы справимся. Вдвоем справимся. Без лжи. Без пьянок. Без вечных ссор. Я обещаю.
Мальчик прижался к ней, спрятав лицо. Он не плакал. Просто дышал глубоко и неровно. Галя гладила его по спине, глядя в окно, где зажигались первые огни вечернего города. Там, за окном, была новая жизнь. Трудная, незнакомая, но ее. Только ее и Сашина. Без тунеядцев. Без наглых претензий. Без токсичных отношений, которые годами высасывали душу.
Она встала.
— Пойдем, Саш, ужинать. Сегодня… сегодня мы можем съесть все печенье. Без спросу.
Впервые за долгие годы в ее голосе прозвучала слабая, но настоящая улыбка. Конфликт был исчерпан. Пусть и такой ценой. Дверь в старую, отравленную жизнь захлопнулась. Теперь предстояло научиться жить в тишине. В своей тишине.