В стерильной белизне больничной палаты Ольга чувствовала себя экспонатом под стеклом. Каждая капельница, каждый укол, каждый сочувствующий взгляд медсестры были напоминанием о том, что её собственное тело её предало. Диагноз «терминальная стадия почечной недостаточности» звучал как приговор, отсроченный аппаратом для диализа, к которому она была привязана три раза в неделю. Единственным шансом на жизнь была трансплантация.
Родственники, прошедшие типирование, не подошли. Все, кроме одного человека. Её младшей сестры, Светланы. Женщины, с которой они не разговаривали последние пятнадцать лет.
Новость о том, что Света — идеальный донор, принёс её муж. Он съездил к ней сам, униженно просил, умолял. Ольга ждала его возвращения, не дыша. Она представляла, как Света, услышав о её беде, отбросит все старые обиды. Ведь они же сёстры, родная кровь. Разве может клочок бумаги на квартиру стоить дороже жизни?
Она ошиблась.
Светлана пришла в больницу через два дня. Она не изменилась — всё та же поджатая, колючая, с вечным выражением затаённой обиды на лице. Она не принесла ни цветов, ни фруктов. Села на стул у кровати, положив сумку на колени, как барьер между ними.
— Здравствуй, — сказала она сухо.
— Здравствуй, Света, — прошептала Ольга. Годы болезни сделали её слабой, тихой.
— Мне сказали, я подхожу, — без предисловий начала Светлана. — И я согласна стать донором.
У Ольги отлегло от сердца. Слёзы благодарности навернулись на глаза.
— Светочка, спасибо тебе! Я знала…
— Не торопись, — перебила сестра. Голос её был холодным и твёрдым, как лёд. — Я согласна. Но на моих условиях.
Ольга замерла.
— Каких условиях?
— Очень простых, — Светлана посмотрела ей прямо в глаза, и в её взгляде не было ни капли сочувствия, только сталь. — Первое. Ты продаёшь ту самую квартиру. Нашу родительскую квартиру, которую ты отняла у меня после смерти мамы, подделав завещание.
— Я не подделывала! — выдохнула Ольга. — Мама сама…
— Не ври хоть сейчас! — отрезала Света. — Ты продаёшь её. Ровно половину денег переводишь на мой счёт. Второе. Ты собираешь всю семью — всех тёток, дядьёв, двоюродных братьев, перед которыми ты пятнадцать лет выставляла меня алчной скандалисткой. И публично, глядя мне в глаза, просишь прощения. Говоришь, что была неправа. Что оболгала меня.
Ольга слушала, и воздух в палате становился густым и вязким, его было трудно вдыхать. Это было похоже на дурной сон. Её сестра не спасала ей жизнь. Она выставляла счёт. Счёт, в котором платой за орган были её дом, её репутация, её гордость.
— Ты… ты торгуешься моей жизнью? — прошептала Ольга.
— Я возвращаю справедливость, — холодно поправила Светлана. — Я пятнадцать лет жила с клеймом человека, который готов был обобрать родную сестру. Я потеряла семью, потому что все поверили тебе, а не мне. Я жила на съёмных квартирах, пока ты наслаждалась жизнью в наших родительских стенах. А теперь ты хочешь, чтобы я просто легла под нож, забыв всё это? Чтобы я отдала тебе часть себя, ничего не получив взамен? Нет, Оля. Это не торговля. Это цена. Цена твоего прошлого.
Она встала.
— У тебя есть неделя на размышления. Мой телефон ты знаешь. Решишься — звони.
Она ушла, оставив Ольгу одну в оглушающей тишине. Неделя. Семь дней, чтобы выбрать между жизнью и… чем? Гордостью? Она вспоминала ту ссору. Мать действительно оставила квартиру ей, Ольге. Но она знала, почему. Потому что она была старшей, «более надёжной». Потому что она умела уговаривать, быть ласковой, когда это нужно. А прямая и резкая Света всегда говорила матери правду в глаза, и та её не любила. Была ли в этом её, Ольги, вина? Была. Она не боролась за справедливость для сестры. Она приняла этот дар как должное.
Муж, узнав об условиях, пришёл в ярость.
— Она монстр! Как можно?! Мы найдём другого донора! Поедем в Израиль, в Германию!
Но они оба знали, что это пустые слова. У них не было таких денег. Да и время работало против них.
Ольга лежала и смотрела в потолок. Она видела лицо сестры — молодое, обиженное, каким оно было в тот день, когда они навсегда перестали быть сёстрами. Она видела лица родственников, которые будут смотреть на неё с презрением и злорадством во время её публичного унижения. Она видела стены своей квартиры, каждого уголка, где всё напоминало о родителях, о детстве… О том общем детстве, которое она когда-то разделила со Светой.
Что дороже? Годы, которые она ещё может прожить, или годы, которые она прожила, сохранив своё достоинство?
Всю неделю она почти не спала. Она взвешивала на невидимых весах свою жизнь и свою правоту. И чем больше она думала, тем яснее понимала, что её правота за эти годы истончилась, выцвела, превратилась в пыль. А жизнь… жизнь ещё оставалась.
На седьмой день, утром, она взяла телефон. Пальцы плохо слушались. Она набрала номер Светланы.
— Я согласна, — сказала она в трубку, и эти два слова показались ей тяжелее всех прожитых лет. — Я сделаю всё, как ты сказала.
На том конце провода помолчали. А потом тихий, без всякого торжества, голос сестры ответил:
— Хорошо. Я позвоню врачу.
Ольга положила трубку и впервые за много дней заплакала. Это были не слёзы унижения или страха. Это были слёзы освобождения. Она платила по старому, давно забытому счёту. И пусть цена была высока, но жизнь, как оказалось, всё-таки стоила дороже. Даже жизнь, купленная у собственной сестры.