Песчаный берег у реки был тёплым, с редкими плешинами травы у самой воды. Лето стояло жаркое, солнце жгло с самого утра, слепило отражениями от воды. Ветер слабо шелестел в камышах по краям пляжа, доносил запах подгнивающей тины и костров с деревни, которые жгли накануне.
Нина, восемнадцать лет, коротко стриженная, с загаром, носила открытый купальник в спортивном стиле. Плечи и спина — сухие, мускулистые, но по-девичьи хрупкие. Она только что вынырнула из воды, стряхнула капли с лица, подняла руки, провела ладонями по волосам. Смеялась — рядом с ней в воде плескались двое парней и подруга, Лика. На песке стояли рюкзаки, полотенца, пластиковые бутылки с лимонадом. Из дешёвого динамика доносилась музыка, что-то популярное, хрипело.
Рядом с водой на корточках сидел мужчина. На вид лет под пятьдесят, крупный, плечистый, в обтягивающих тёмно-синих трениках и майке. Голова лысая, затылок вспотевший, в руках — тонкий белый пакет. Он смотрел, не скрываясь, чуть прищурившись.
— Привет, красавица, — сказал он, когда Нина отошла чуть в сторону от своих, поправляя бретельку купальника. — Жарко, да? Одной купаться не страшно?
Она остановилась. Секунду оценила: взгляд уверенный, руки — жилистые, движения — неспешные. Пахло от него табаком и чем-то сладким, может, ликёром. Пакет чуть шуршал на ветру.
— Всё нормально, — ответила она спокойно, без улыбки. — Я не одна.
— Ну мало ли, — мужчина чуть склонил голову. — Я вон с того берега. Подумал, познакомимся. Плавать умею, если что, спасу.
— Спасибо, не надо, — твёрдо сказала Нина. — Всё хорошо.
Он кивнул. Сразу не ушёл, постоял пару секунд, потом развернулся, пошёл обратно по кромке воды. Пакет болтался в руке. Тени от камышей скользили по его ногам. Босиком шёл — пятки грязные.
Нина вернулась к друзьям. Плеснула водой в Лику, та завизжала. Смех, хриплый динамик, запах крема для загара. Минут через десять Лика сказала:
— Я поспорю, что я быстрее тебя доплыву до того берега. Десять секунд фора.
— Ты ж шутишь? — Нина усмехнулась. — Я тебе фору дам.
— Ну давай. До того дерева, вон, видишь? Где склон и белая берёза.
Сбросили шлёпанцы. Брызги, резкий старт. Тело в воде — напряжённое, сильное. Нина плыла, дышала через два гребка, слышала, как сзади пыхтит Лика. Обогнала. К середине реки уже ясно, что та сдаёт.
На том берегу песка не было — земля, корни, кусты. Нина выбралась, отдышалась, улыбнулась. Лика сдалека махнула рукой — сдаюсь. Нина, хохотнув, пошла по тропинке вдоль воды, потом свернула за куст.
Там был заросший овраг, тень. Она присела на корточки, стянула плавки.
Хруст сзади был резким, как выстрел.
Она не успела обернуться. Резкая тень налетела сбоку, сильная рука сдавила голову, пальцы в волосах.
Песок, корни, грязь — всё смешалось в глазах. Нина вскрикнула, но горло тут же сдавило, её потащили в кусты, вниз, туда, где пахло болотом и перегноем.
На этом всё обрывается.
*******************************************
Раннее утро. Ещё даже не рассвело как следует.
Платформа станции "Пески", промежуточной, забытой всеми, пахла холодной рельсой в мазуте, гарью и сырой щебёнкой. Мелкий туман ползал вдоль путей, цепляясь за фонари. Свет от них был тусклый, жёлтый, будто сквозь грязное молочное стекло.
Поезд, дыша остаточным теплом дизеля, уже отошёл. За спиной он ещё гудел отдаляющийся. Звук тяжело расползался над платформой, гас в тумане и среди чёрных еловых стен. Где-то вдалеке, за складами, тявкнула собака — одинокий звук в ещё не проснувшемся посёлке.
На платформе стояли двое. Мужчины лет сорока, крепкие, сутуловатые. Один стоял с рюкзаком на спине, рядом у его ног — чёрная овчарка с короткой шерстью, упрямо глядящая вперёд. Второй — с папкой подмышкой, курил, прищурившись.
— Дурной ты, Валек, — сказал он наконец, убрав сигарету и выдохнув резко. — Честно. Мог бы пересидеть спокойно. До пенсии всего-то три года, тебя бы уже не трогали. Зачем тебе это всё?
— Не нравится мне, когда грязь под ковёр метут, — спокойно ответил Валентин. Глаза у него были голубые, уставшие, с мешками под веками. Говорил он негромко, без суеты. — Особенно когда она вонять начинает на весь отдел.
— Ты думаешь, там прям серия… ясное дело маньяк если режет и пихает траву в… — собеседник осёкся, посмотрел на овчарку. — Серьёзно? Ты будешь заниматься такой ерундой?
— Я ничего не думаю. Я читать умею. Экспертизы видел. Отчёты видел. А в последнем протоколе вообще пишут — мол, "следов насильственных действий не обнаружено", — он усмехнулся. — Хотя в акте вскрытия мох в трахее и прямая кишка разорваны.
Такое себе "без следов".
— Ну да, — протянул второй, почесав подбородок. — Но ведь это не дело СК. Никто не возбуждает. Районщики молчат, прокуратура тем более. Кто-то сверху прикрыл, может.
— Да знаю я, — бросил Валентин, наклонился, проверил застёжку на рюкзаке. — Именно поэтому я и поехал сам.
Формально — архивы. По факту — посмотреть. Одна бумага может всё двинуть. Только бумага нужная, настоящая. А не та, что у нас.
— Угу... А если ты у нас в болоте увязнешь? Тебя ж и искать никто не станет.
— Шельма найдёт, — кивнул Валентин в сторону собаки. — У неё нюх лучше, чем у всей наше канцелярии.
— Вот же ж упрямый ты, — усмехнулся друг. — Ты бы лучше к жене своей вернулся. Всё одно — живёшь как волк. Ни детей, ни толком семьи. Только псина и дела.
— Лучше с псиной, чем с кем попало.
Они помолчали. Вокруг тихо. Лишь где-то позади снова клацнули рельсы — может, дрезина пошла. Запахло солярой. Сквозняк прокатился по платформе, зашевелил ворот куртки.
— Ну что, — друг поджал губы, шагнул ближе, хлопнул Валентина по плечу. — Ладно. Поехали покажу что у нас есть.
*****************************
Уазик стоял у станции, ближе к кювету, припорошенный пылью и дорожной солью. Старый козёл, облезлая резина, кузов с вмятиной на заднем крыле. Салон пах табаком и бензином. В бардачке что-то бренчало. Валентин сел на пассажирское ,а Серега нахмурившись повернул ключ зажигания, но УАЗ завелся с первого раза вопреки его ожиданий.
— Ну, сел, брат? — бросил он.
— Сел, — отозвался Валентин, устроив рюкзак у ног. Шельма забралась сзади, ткнулась мордой в сиденье.
— Пристёгиватся не надо, тут всё равно если въедем — сразу в морг, — усмехнулся водитель и выжал сцепление.
Мотор вздрогнул, скрипнули двери, и уазик с натугой тронулся, выехал на дорогу и покатил по гравийке.
За окном потянулись чахлые сосёнки, куча мусора, ржавый забор, потом — поле. В небе едва занималась серость.
— Пять лет не виделись, а, — сказал участковый, не отрывая глаз от дороги. — С тех пор, как ты из УВД ушёл?
— С тех.
— А я тут как сижу, так и сижу. На одном месте.
— Я заметил. Даже козёл у тебя тот же.
— Козёл — как жена. От добра — добра не ищут сам знаешь.. А этот хоть глохнет, но доезжает куда надо. — он закурил.
— А ты всё такой же, — фыркнул Серёга. — Только стал ещё мрачнее. Как питерская подворотня.
Они ехали молча минут десять. Колея была разбитая, уазик трясся, кряхтел, Шельма тяжело дышала, время от времени ставила лапу Валентину на плечо. Где-то в стороне виднелись склады, бетонные коробки с торчащими столбами ржавчины, между ними бродили люди в комбинезонах. Блестела техника — насосы, какие-то цистерны, трубы, похожие на скелеты буровых.
— Здесь теперь базы у нас, — сказал Серёга, кивнув в сторону построек. — Нефтяники. В полях качают, там, за торфянниками. Бабла у них как грязи, но ни один не вкладывается в регион. Только вывозят туда, сюда, целыми днями.
— А село все так же, большое?
— Пятьсот дворов. Как было, так и осталось. Только теперь не колхоз, а «СПК Крапивинский». Бумажку сменили, а смысл — нет. Те же сараи, те же начальники. Только теперь ещё аренда, субсидии, техника лизинговая, кредиты, эти их… гранты.
Они свернули за поворот. Пошли старые дома, вросшие в землю. Заборы повалены, кое-где висело бельё, собака привязанная гавкала с надрывом, злая словно пыталась укусить воздух. Потом мелькнул клуб — облупившееся здание с покосившимися ступенями. Дальше — амбулатория.
— Амбулатория? — спросил Валентин.
— Ага. Там теперь Лена работает. Помнишь, из пятого «Б»? Мелкая такая была.
— Лена? Которая рыжая, на скрипке играла?
— Она самая. Сиськи — вот такие, — Серёга показал ладонью. — Нарожала четверых. Вышла за Никитина.
— За какого ещё Никитина?
— Да ты не поверишь. За того же. За дурачка. Помнишь, очкастый, вонючий, на уроках пищал всё?
— Серьёзно?
— Серьёзно. Теперь у него самый крутой дом в деревне. Камень, плитка, баня, навес, две машины. По снабжению чего-то там… работает с фермерами, семена возит, ГСМ, техника. Говорят, даже с Казахстаном контракты.
— Ну надо же.
Они проехали мимо бензоколонки — старой, советской, на два поста. Табличка обветшала, заправщик в фуфайке курил и не смотрел на машины. Уазик подпрыгнул на яме, жоско клацнули амортизаторы.
— А ты-то сам чего? Не надоело в участковых? Зарплата ж копейки, — спросил Валентин.
— Не надоело. У меня дед в милиции служил. И прадед тоже. Наверное, память такая — не семейная уже даже, а… династийная.
— И что? Пока не помрёшь — не бросишь?
— Ну да. Помрут то все, — хмыкнул Серёга. — Зато я хоть помру не как подлец. Что могу — делаю. Что не могу — не лезу.
Дорога пошла в сторону — вдоль ручья, потом через старую кирпичную арку.
Слева — бывшие склады. Большие, с металлическими воротами, выщербленные стены. Местами торчали куски утеплителя, на одном здании было нарисовано что-то вроде логотипа буровой компании.
— Здесь теперь участок. Раньше зерно хранили, теперь пыль. Плюс два стола, пара папок и сейф. Всё как положено. Он остановил уазик у узкой железной двери, над которой висела облезлая табличка:
«ОП №3. МВД по району Сосновский»
Рядом валялись пластиковые ящики, обломок лопаты, стоял резиновый сапог, в котором горка окурков.
Сама дверь была приоткрыта.
— Заходи. Кофе есть, стул есть, интернета нет. Как в старые добрые.
Валентин вошел. Снял рюкзак, взял поводок.
Шельма зарычала — тихо, наружу.
Он посмотрел туда, куда она смотрела: за воротами, на территории базы, шёл человек в синей куртке. И шёл как-то… странно. Шатаясь.
Он свернул за угол и исчез.
Шельма села.
— Местные. Привыкай, — бросил Серёга. — Здесь всяких хватает.
*********************
Помещение бывшего совхозного склада — внутри длинная, вытянутая комната. Справа — стол с потёртым углом, стопки бумаг, наверху кипа скоросшивателей с облезлыми подписями. Над ним — металлический сейф, покрашенный масляной краской, стоящий на самодельной подставке. Слева — две вешалки, шкаф со скрюченными дверцами, по полу тянулась тонкая трещина.
Валентин молча снял куртку, повесил, огляделся. Шельма улеглась у двери. Серёга подошёл к столу, вытащил из нижнего ящика жёлтую папку.
— Вот, смотри. Последний — Литвинов Михаил, сорок девять лет. Местный, но последние пять лет жил в Новосибирске. Приехал в отпуск, мать навестить. Мать умерла, остался тут. Неделю назад пропал. Нашли его вот здесь, — он постучал пальцем по схеме местности. — Поле за топью. Между посадками. Тракторист наткнулся.
Валентин подвинул к себе листки. Фотографии — размытые, снятые на телефон. Тело — мужик в чём-то спортивном, лежит лицом вниз. Подтёки в глазных впадинах, кожа багрово-серая. Возле головы — земля смята.
— Вот, смотри. Почерк тот же. Удушение, без следов борьбы. А потом — пучки. Один в глотке, один в анусе, и по мелочи в ушах. Причём трава болотная, не с того поля. Из топи. Мы у себя показали эксперту — мох, рогоз, осока болотная. Как и в деле четырнадцатого года. И как в девяносто девятом. Один в один.
Валентин молча переворачивал листы. Бумага старая, заломленная, почерк у одного из экспертов корявый, почти неразборчивый.
— Что с криминалистикой? — спросил он.
— Ничего. Следов нет. Как будто человек просто лёг и умер. Никаких орудий, ничего.
Валентин кивнул, прищурился.
— А тракторист?
— Подъезжал. Но потом сказали — занят, не смог. Сейчас должен прийти. Я, если что, сейчас в цех к нефтяникам загляну, он туда наведывается. Заодно покурю, — Серёга отодвинул табурет, потянулся за курткой. — Ты тут посиди, полистай. Может, чего заметишь. Я мигом.
Он ушёл. Дверь за ним хлопнула. Сквозняк пронёс по полу пыль и запах дыма от буржуйки, которая тихо потрескивала в углу. В окне — серое небо, бликующие лужи, склады.
Шельма подняла голову. Потом снова легла. Минуты через три резко дёрнулась, поднялась, замерла. Зарычала.
Валентин отвлёкся от бумаг, взглянул на собаку. Та стояла, напрягшись, смотрела в дверь. Тело натянутое, как струна.
— Тихо, — сказал он спокойно. — Свой же…
Но Шельма не слушалась. Зарычала снова, потянулась к двери, лапой провела по полу. Валентин подошёл, положил руку ей на холку.
— Сидеть.
Собака замерла.
Он открыл дверь.
Снаружи было пасмурно. Дождя не было, но воздух был насыщен влагой. От мокрого асфальта тянуло холодом. Мутный свет бил в глаза. Слева, за углом склада, кто-то лежал.
Валентин сделал два шага, собака рядом. Тело в фуражке, лицом вниз. Куртка знакомая.
Он подбежал. Присел. Потряс за плечо.
— Серёга?
Тот не двигался. Лицо синеватое, глаза запали. Изо рта торчал плотный, свернутый пучок свежей болотной травы. Валентин отпрянул. Потом резко оглянулся. Никого. Ни звука.
Шельма тихо поскуливала, облизнув морду. Потом снова зарычала в сторону ангара.
Валентин поднялся. Достал телефон. В руке чуть дрожь. Связь — одна палка. Он присел рядом, закрыл другу глаза.
— Ну вот и началось, — сказал он тихо. — С первого же дня.
*************************
Утро началось с запаха пирожков. В доме пахло луком, яйцами и дрожжевым тестом. Мать хлопотала у плиты, в вытертом переднике, с полотенцем на плече. На столе — сахарница, толстостенный стакан в подстаканнике, миска с пирожками. Валентин сидел молча, пил сладкий чай и слушал, как она бормочет себе под нос.
— Нинка-то, ох, хорошая девка была. Всё здоровается, вежливая, не то что эти ваши нынешние. А теперь вот… Господи, да сделай же ты чего. Ты ж у меня не простой, а следователь. Найди гада, сыночек. Люди ж надеются. И за Серёжку… эх… Алкашом его кликали, а ведь честный был. Пахал.
— Постараюсь, — тихо сказал Валентин. Допил чай, поставил стакан в раковину. — Я поехал. Парня этого с собой на пляж возьму, надо вводить. Следы ещё остались, может, если повезёт, найдём чего.
— А ты поосторожней. Не геройствуй. Я ж тут одна теперь, — голос её дрогнул, но она сразу отвернулась, стала что-то мыть, чтобы не видеть его спину.
Он подошёл, обнял коротко, одной рукой, как умел. Потом вышел.
На крыльце застегнул куртку, поправил кобуру — макаров лёгко ударил в бок. Проверил — предохранитель снят. Спустился по скрипучим ступеням, открыл уазик, кинул рюкзак, сел, завёл. Мотор загудел уверенно. Шельма прыгнула на заднее сиденье, зевнула, свернулась клубком.
До станции было десять минут хода. Дорога — щебёнка, пыль.
Возле остановки стоял парень в форме. Молодой, коротко стриженый. За спиной — спортивная сумка, в руках — термос.
— Здорово, — сказал Валентин, притормозив. — Ты Лосев?
— Так точно. Алексей Лосев. Временно назначен. Из Верхнепруда.
— Садись. Там всё расскажу.
Парень устроился рядом. Лицо усталое, но сосредоточенное. Ехали молча. Потом Лосев сказал:
— Про вашу деревню я ещё в академии слышал. Только думал, байки. А тут, выходит, правда?
— Тут не правда. Тут хуже. Пропажа не первая. Почерк один и тот же. Только маньяк умный. И опытный.
Они доехали до пристани — деревянный настил, лодки, сетки, рыбацкие ящики. Один дед сидел на корточках, чистил окуня. Рядом — резиновая лодка.
— Здорова бать, дай лодку, — сказал Валентин. — Там, на том берегу, подростки вчера наткнулись. Старшеклассники. Сказали — нашли землянку. Ждут нас.
Рыбак повёл их взглядом, кивнул. Молча помог забраться в лодку, дал вёсла. Валентин сам грёб. Вода была мутной, серо-зелёной, тягучей. Воздух густел от сырости.
На другом берегу — кусты, мягкий берег. Их ждали двое — пацаны лет пятнадцати, один в шапке, второй в капюшоне.
— Там, дядь Валь, — сказал один. — Мы никому не сказали. Сначала подумали — нора. А потом глянули — страшно стало.
Они пошли тропинкой вдоль леса. Пахло хвоей, мокрой листвой. Сквозь ельник пробивался тусклый свет. Потом кусты разошлись, и показался вход — прямо в холме. Земля, ветки, сверху навалены доски. Замаскировано.
Валентин остановился. Поднял брезент, заглянул внутрь. Шельма завыла. Запах ударил в нос — кровь, железо, моча.
— Тут, — сказал он глухо. — Гнида жил. Сука.
Внутри — земляной пол, следы ног, старая клеёнка. На стене — прибитые гвоздями цепи, наручники. В углу — купальник. Тот самый что должен был быть на девушке, яркий, с чёрной полоской. Оборван. Кровь — на тряпках, на стенах. Пятна уже потемнели.
— Её держали здесь, — сказал Лосев, осматривая углы. — Но когда — непонятно.
— Не больше суток. Иначе следы крови бы уже стерлись. А теперь — пусто. Чисто. Ушёл.
Он вышел наружу, посмотрел в лес. Ветер шевелил макушки, где-то вдали треснула ветка. Пацаны молчали.
— Пошли, — сказал Валентин. — Будем прочёсывать. Он где-то рядом. Он не ушёл далеко. Он ещё здесь.
*************************************
Влажная темень внутри землянки пахла плесенью, глиной и застарелым грибком на балках. Крыша — низкая, притрушенная землёй и мхом — почти касалась головы. Свет проникал через прореху в брезенте, прикрывавшем узкий лаз. Глубже внутри было прохладнее, влажнее, как в подвале. Под ногами — земля, утоптанная, местами выложенная досками. На стенах висели лоскуты, мешки, пустые банки. В углу — железная буржуйка, давно остывшая. Всё казалось обжитым, но по-своему мерзким. Личное логово. Нора.
Нину притащили полусонную, в беспамятстве. Её голова болела от удара, ноги дрожали, и только когда она очнулась, ощутив металл на запястьях, зафиксированных цепью к вбитому в стену штырю, до неё стало доходить, что всё это не сон.
Она сидела, прижавшись к стене. Купальник был на ней, но сверху — накинута старая рубашка, воняющая табаком и потом. Ткань липла к спине. На запястьях — следы от грубых наручников. Рядом валялась пластиковая миска, пустая.
Перед ней, в двух метрах, сидел тот самый мужчина. На корточках, руки на коленях. Смотрел, не мигая. Лицо — не злое, скорее равнодушное, утомлённое, как у работяги в конце смены. Только глаза были живыми, цепкими.
— Ну вот, — сказал он наконец. — Обживайся. Пока что это твой дом. Жить будешь тут. Тихо. Чисто. Без глупостей.
Нина с трудом подняла взгляд. Губы пересохли.
— Пожалуйста, дяденька… Отпустите. Я… Я ничего не скажу. Обещаю.
Он усмехнулся. Присел ближе. От него пахло влажной землёй, сальной кожей и едким самогоном.
— Нет невестушка. Не отпущу. Мне ты нужна. Очень. Но не бойся. Никто тебя трогать не будет. Пока ты тихая — всё хорошо.
Он выпрямился, подошёл к дальнему углу. Возился, что-то перетаскивал. Нина слышала шорох, глухие удары. Потом он повернулся, в руках у него была деревянная коробка.
— Есть хочешь? — спросил он. — Не брезгуй. Тут у меня запасы для тебя. Ты мне ещё долго нужна.
Он открыл коробку, поставил рядом с ней. Там были завёрнутые в газету печенья, термос, спичечный коробок.
— Чай сладкий. С мятой. Холодный уже правда. — Он открутил крышку. — Пей, если хочешь. Подливать не буду. Упадёт — не дам второй.
Нина не двинулась. Дышала тяжело. На глаза наворачивались слёзы.
— А вот это, — сказал он вдруг, — от твоей предшественницы осталось.
Он вытащил из-за буржуйки тряпичную куклу — старая, пёстрая, с пуговицами вместо глаз. Волосы из ниток. Вся в пятнах, будто в земле валялась.
— Она хорошая была. Послушная. Ему понравилась. Потому и забрал. Может, и тебя возьмёт. Посмотрим. А пока — жди. Поняла?
Он подошёл ближе, положил куклу рядом с миской.
— Не плачь, — сказал он. — Рано тебе ещё плакать. Тебе повезло, что ты мне попалась. Вон, если бы Серёга с базы нашёл — уже бы на куски.
Он снова сел напротив. Смотрел. Долго. Не моргая. Как зверь. Потом поднялся.
— Спи. Не шуми. Там бурьяна полно. Кричи — никто не услышит.
Он шагнул к выходу, поднялся по ступеням. Люк заскрипел, упал сверху глухо. И сразу стало темнее.
Нина осталась одна. Дыхание сбивалось, в висках стучало. В горле — горечь и пустота. Она медленно потянулась к термосу, пальцы дрожали. Чай был холодным. Очень сладким.
**********************************************
Мужчину нашли в тот же вечер. Голый, лёжа на боку среди молодых осин, чуть в стороне от старой вырубки. Лицо в земле, кожа сероватая, вздутая от влаги, на спине — свежий надрез, выведенный с какой-то усердной точностью: что-то вроде символа, то ли руны, то ли буквы, но с завитками.
Валентин присвистнул, отступив на шаг.
— Ого… А что за дичь-то такая, — пробормотал он. — Это что, у него ножом вырезано?
Парень, тот самый молодой участковый, сглотнул, стараясь не смотреть на тело.
— На спине… прямо символ. Как будто метка.
Рядом копошились оперативники. Ставили маркеры, снимали фото. Приехала бригада криминалистов. Сноровистые, молчаливые. Кто-то уже расстилал плёнку для тела.
Валентин говорил по телефону, уточнял данные — докладывал на верх.
— Труп — мужской, лет сорока пяти, — докладывал он. — Обнаружен в лесу за посёлком Красный ручей. Есть признаки насильственной смерти. Да, да… Да. Уже на месте. Оформим как положено. — Он убрал трубку. — Ладно, поехали, пока тракторист на работе. Спросим насчёт того первого тела.
Дорога к цеху была разбитая, ям на асфальте больше, чем ровного. Сквозь лес, вдоль просек. В салоне УАЗа пахло пылью, нагретым пластиком и старыми бумагами.
Тракторист, мужик лет пятидесяти с мясистыми руками, стоял у распахнутой двери ангара, в подшитом ватнике, жевал семечки.
— Ага, помню, — кивнул он. — Тогда же это было… жарко. Я на поле ехал. Там, где овёс. Гляжу — вроде человек лежит.
— А вы ничего странного не заметили? — спросил Валентин, доставая блокнот. — Шрамы, раны? Может, резаное что.
— Тааак… ну, вроде да. На боках что-то было. Полосы какие-то. Я тогда ещё подумал — как будто кто-то на нём ножом рисовал. Не глубоко, но…
— Как символы? — уточнил Валентин.
— Та я откуда знаю… Может и символы. А может — так, для страха. Я его не трогал. Позвонил — милиция приехала. А потом вроде всё. Мол, инфаркт или что там у него…
— В протоколе ни слова об этом. — Валентин щёлкнул по блокноту ручкой. — Странно. Очень.
Тракторист пожал плечами:
— Я вам что видел, то сказал. Больше не скажу. Да и не хочу. Не по себе после того случая, честно. Ночью ещё снился, падла…
Валентин кивнул. Поглядел на небо. Солнце клонилось к закату. В воздухе стоял тяжёлый дух прогретой травы, мазута и чего-то тухлого от соседней канавы.
Он посмотрел на нового участкового.
— Ну что… поехали в город. Надо с символом разбираться. И в архив снова лезть. Там кто-то что-то или не досказал… или специально убрал.
**************************
Они вернулись из города под вечер. Ветер срывался порывами, трепал сухие листья на обочинах, в воздухе стоял сырой, тяжёлый запах ранней осени. Молодой участковый весь путь ехал молча, поглядывая на Валентина исподлобья. Тот не проронил ни слова — только курил одну за другой, прислушиваясь к мыслям, что крутились в голове.
На следующий день они наняли в посёлке двоих мужиков с руками по локоть в земле — обычные работяги, в трико, с лопатами. Привезли их на кладбище. Плоское, продуваемое всеми ветрами поле с кривыми берёзами и облезлыми крестами. Возле ограды — чёрная гранитная плита: "Сергей Павлович Беляков, 1979–2023". Простая могила, свежий заборчик, под ногами промёрзшая земля.
— Вот эта, — кивнул Валентин, выдыхая пар. — Копайте. Уплочено, разрешение у меня. Работайте аккуратно.
Молодой участковый побледнел.
— Вы что, Валентин Ильич?.. Это ж кощунство.
— Обожди, парень, — спокойно ответил тот. — Не суетись. Лучше смотри внимательно.
Крышку гроба приподняли ломом. Доски скрипнули, отлетела щепа… Внутри — пусто. Ни тела, ни одежды. Только чернота дерева, впитавшего влагу. Один из рабочих плюнул через плечо, второй выругался.
— Вот и сказочке конец, — тихо сказал Валентин. — А кто слушал — молодец.
По дороге обратно он смотрел вперед, не говоря ни слова. Губы сжаты, пальцы барабанят по рулю. Молодой участковый сидел рядом, угнетённый, сбитый с толку.
— Я ведь ещё тогда подумал, — начал Валентин. — Удобно, если ты на месте. Документы сам заполняешь, отчёты — сам отправляешь. Кто их проверять будет? Из города сюда никто не едет. Да и не будут.
Он бросил взгляд на спутника:
— Понял теперь? Серёга-то… с виду — свой, знакомый с детства. А тут, гляди, что вылезло. Символы на теле у того мужика, помнишь? Я его резьбу с детства знал. Всё по дереву вырезал. Обожал. Так вот — узор тот, вырезанный ножом, я узнал. Его почерк.
Они доехали до дома. Старый, добротный — кирпич, обшивка, металлическая крыша. Калитка открыта. Трава вытоптана, будто кто-то ходил. Мужики с лопатами стояли позади, переглядывались, не спешили лезть вперёд. Валентин достал удостоверение, показал:
— Вы пойдёте с нами. Будете понятыми.
Внутри пахло сыростью и чем-то горьким — не плесенью, а травами. В зале был люк — старый, с запором. Они открыли его. По деревянной лестнице спустились вниз.
Подвал был выложен кирпичом. В углу — матрас, пятна, цепь. Пахло потом, хлоркой и железом.
На бетонном полу, в самой глубине, сидела девочка. Нина. В дешёвой, пластиковой фате, приспущенной на бок. Глаза полные страха, руки в шрамах. Она не плакала. Смотрела прямо. Вся сжалась в комок.
Молодой участковый застыл.
— Господи…
Валентин подошёл, присел рядом.
— Тихо… Всё. Мы свои. Сейчас вытащим.
Он обернулся:
— Вызови "скорую". Немедленно. И группу.
В подвале воцарилась тишина. Только капля где-то капала в ржавую банку. И в этой тишине было всё: страх, боль, конец одной долгой, замкнутой муки.
****************************
ЭПИЛОГ
Сергея взяли ночью, когда он вернулся в дом и попытался спуститься в подвал. Он не сопротивлялся. На допросе сразу во всём сознался: говорил, что обряд показал ему отец — мол, надо приносить жертвы, чтобы леший не трогал деревню. Иначе — пожары, падёж, исчезновения.
Свою смерть он инсценировал. Его ведь тогда в больницу увезли в начале, а там он якобы скончался. Договорился с местными врачами. А вот как н выкопался сам никто та и не поняли. Хотя все твердил что это ему дух из леса помогла.
Психиатр перед судом признал его вменяемым, но отметил: с детства в голову вбивали бред про лесного духа, дед якобы был язычником, из старообрядческого рода, которого изгнали за ересь. Мальчишкой Сергей слушал, запоминал, принял на веру — а потом сам стал продолжать.
Суд прошёл быстро. Его определили в общую тюрьму — туда, где в основном сидят бывшие сотрудники. В камере было холодно, окна — с решеткой. Он никому не рассказывал, о чём шепчутся деревья. Да уже и не спрашивали.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/channel/23967815/
Или поддержать меня на ТЕЛЕГРАММ:
📢 У меня новый канал — только для своих! https://t.me/Labadabudabda_bot <<<Жми сюда