После смерти сына я перестала бояться темноты. Какая разница, что таится в углах комнаты, если самое страшное уже случилось? Антон умер в девятнадцать — глупо, нелепо, из-за пьяного водителя, который даже не заметил, как выехал на встречную полосу.
Первые месяцы я жила как в тумане. Казалось, воздух стал гуще, свет — тусклее, а время растянулось в бесконечную серую ленту. Но потом начались сны.
Один и тот же, с пугающей точностью.
Я сижу в нашей с Антоном квартире, за окном — ночь. Тишина. И вдруг — стук в дверь. Чёткий, настойчивый. Я подбегаю, смотрю в глазок — и вижу его. Антон. Совсем как живой: в той самой синей куртке, которую я купила ему на прошлый день рождения. Он улыбается, трогает ручку:
— Мам, это я! Открой!
Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я хватаюсь за замки — их так много, целая гирлянда цепочек и засовов. Каждую ночь я открываю один за другим, но дверь не поддаётся. А он стоит за порогом, нетерпеливо переминается с ноги на ногу:
— Ну же, мам, быстрее!
Я знаю — если успею открыть до пробуждения, он останется. Вернётся.
Но каждое утро я просыпаюсь с ощущением, что не успела.
Сороковой день после похорон. Я почти не спала, ждала вечера, как ждут свидания. Сегодня — последний замок. Сегодня я наконец увижу его не через мутный глазок, а здесь, рядом.
Я закрываю глаза — и снова вижу дверь.
Пальцы дрожат, но я торопливо щелкаю запорами, один за другим. Вот и последний. Рука тянется к ручке...
И вдруг — голос. Чужой, ледяной:
— Кому ты открываешь? Твой сын умер.
Я замираю.
И медленно, очень медленно снова подношу глаз к дверному глазку...
Мой взгляд снова упирается в глазок, и в этот момент что-то внутри меня сжимается в ледяной комок. Антон всё ещё стоит там, но его улыбка теперь кажется слишком широкой, неестественной, будто кто-то грубо растянул его губы.
— Ну что, мам? — его голос звучит странно, с хрипотцой, которой раньше не было. — Зачем тянешь время? Впусти меня.
Я машинально отступаю на шаг. Моя ладонь, только что готовая толкнуть дверь, теперь судорожно сжимает косяк.
— Антон... — шепчу я, и само его имя вдруг кажется чужим.
— Да что ты там копаешься? — он резко дёргает ручку, и дверь, уже не запертая ни на один замок, почему-то не поддаётся. — Открывай же, старая дура!
От этих слов у меня перехватывает дыхание. Мой Антон никогда... Никогда бы так не сказал. Даже в самом страшном сне я не могла представить, что эти слова сорвутся с его губ.
И тут я понимаю.
Дверь-то открыта. Замков больше нет. Но он всё ещё снаружи.
Значит, он не может войти сам.
Ему нужно, чтобы я его впустила.
— Ты... не мой сын, — выдыхаю я.
Тишина.
Потом — хриплый смех, такой низкий, что по спине пробегают мурашки.
— Ну наконец-то, — говорит он, и его голос теперь звучит совсем иначе — глухо, будто доносится из-под земли. — Жаль, что догадалась. Было бы... весело.
Я снова приникаю к глазку — и в тот же миг отшатываюсь с криком.
Там, где только что стоял Антон, теперь маячит силуэт с неестественно вытянутыми конечностями. Его лицо всё ещё напоминает сына, но кожа будто натянута слишком туго, обнажая острые скулы. А над висками...
Над висками торчат два тёмных рожка.
— В следующий раз не справишься, — шепчет он, и его пальцы с длинными, скрюченными ногтями скребут по двери. — Я ведь могу выглядеть как угодно. Могу прийти снова.
В груди резко колет, будто кто-то вонзил мне между рёбер ледяную иглу. Я падаю назад — и просыпаюсь.
Наутро я еле волочу ноги в церковь. Священник, выслушав мою исповедь, долго молчит, потом крепко сжимает моё запястье.
— Не зовите его назад, — говорит он строго. — Даже в мыслях. Иначе... в следующий раз он войдёт.
Я киваю. Но когда вечером возвращаюсь домой, на пороге лежит синяя нитка — точь-в-точь как та, что оторвалась от куртки Антона в тот день...
Я неделю не могла заставить себя поднять эту нитку. Она лежала у порога, синея на фоне выцветшего линолеума, как капля моря в пустыне. Каждое утро, выходя из квартиры, я переступала через нее, ощущая, как по спине пробегает холодок. Каждый вечер, возвращаясь, задерживала дыхание - вдруг она исчезла?
На восьмой день нитка пропала.
В тот вечер я проверяла замки семь раз. Задвигала все засовы, цепляла дополнительные крючки, которые купила после того сна. Даже поставила перед дверью старый железный таз - если кто-то войдет, он грохнет так, что соседи проснутся.
Но проснулась я от тишины.
Той особенной, густой тишины, которая бывает только глубокой ночью. В квартире пахло сыростью, хотя окна были закрыты. Я лежала, вцепившись в одеяло, и вдруг поняла - в прихожей кто-то есть.
Не стук, не шорох выдал гостя. Просто воздух стал тяжелее, как перед грозой. Я медленно повернула голову к дверям спальни.
В щель под дверью пробивался свет.
Но я точно помнила - перед сном везде выключила лампы.
Сердце колотилось так, что, казалось, его удары слышны по всей квартире. Я потянулась к телефону на тумбочке - и замерла. На экране, покрытом каплями пота, отражалось что-то белое у двери.
Тень. Человеческая, но... неправильная. Слишком высокая, слишком худая. И почему-то казалось, что у нее не две руки, а больше.
Тень пошевелилась.
Я впилась ногтями в матрас. В горле пересохло, но крикнуть я не могла - как будто кто-то вынул все звуки из мира.
Щель под дверью потемнела. Что-то большое и мягкое медленно просочилось в спальню. Это было похоже на руку, если бы руку вытянули втрое и покрыли чем-то вроде шерсти.
Пальцы (если это были пальцы) скользнули по полу, оставляя влажные полосы. Они приближались к кровати с ужасающей неторопливостью, будто знали - мне некуда бежать.
Я наконец сорвалась с места, рванула к окну - и тут же упала, споткнувшись о что-то теплое и упругое. Пол был покрыт... чем-то. Как будто весь паркет превратился в живое, дышащее существо.
Из прихожий раздался смех. Тот самый, хриплый и радостный одновременно.
"Я же говорил - в следующий раз войду".
Я зажмурилась, вцепившись в подоконник. За спиной что-то тяжело дышало, пахло мокрой шерстью и чем-то кислым, как испорченное молоко...
Резкий звонок будильника разрезал кошмар. Я очнулась в своей кровати, вся дрожа, с ощущением, что кто-то только что отпустил мое горло.
На полу у кровати лежала синяя нитка. А на двери в прихожей - пять глубоких царапин, будто кто-то пробовал открыть ее изнутри.
Я три дня не возвращалась в квартиру. Жила у соседки Марьи Ивановны, объясняя своё состояние нервным срывом. Но в глубине души знала - бежать бесполезно. Оно нашло меня однажды. Найдёт и снова.
На четвёртый день я решила бороться.
Ровно в полдень, когда солнце било в окна максимально ярко, я переступила порог своей квартиры. Воздух внутри был спёртым и каким-то тяжёлым, будто я вошла не в жилище, а в лёгкие древнего существа.
Первым делом я распахнула все окна. Затем достала купленную в церковной лавке свечу и начал обходить комнаты, очерчивая пространство. Воск капал на пол, оставляя жирные пятна. В спальне свеча вдруг погасла сама собой, хотя сквозняка не было.
"Ты здесь", - прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Из прихожей донёсся лёгкий скрежет - будто кто-то провёл ногтями по стене. Я сжала в руке крестик и медленно пошла на звук.
В дверном проёме висело зеркало. И в его глубине, за моим отражением, стоял Он. Уже без маски моего сына. Высокий, сгорбленный, с кожей цвета мокрого пепла. Его пальцы были слишком длинными, а глаза... Боже, эти глаза - чёрные, без белков, но при этом светящиеся изнутри.
"Ты звала меня, - прошипело отражение. - Сорок дней звала. Разве можно отказать любящей матери?"
Я резко развернулась - за мной никого не было. Но в зеркале Он приближался, растягивая свою ужасную ухмылку.
"Я не звала тебя, - проговорила я, чувствуя, как дрожит голос. - Я звала сына. А ты - вор. Вор, который крадёт чужие лица."
В квартире вдруг стало темнеть, хотя на улице был ясный день. Тени поползли по стенам, собираясь в углах в плотные клубки. Воздух наполнился запахом гниющих цветов.
Он вышел из зеркала.
Не через отражение - просто шагнул вперёд, и стекло осталось целым. Его когти щёлкали по паркету, оставляя царапины. Я отступала, пока не почувствовала за спиной стену.
"Ты умрёшь сегодня, - сказал Он, и его голос звучал как скрип несмазанных дверей. - Но сначала я покажу тебе его. Твоего мальчика."
Он махнул рукой, и в воздухе возник образ Антона. Мой сын стоял посреди кромешной тьмы, с лицом, искажённым ужасом. Он что-то кричал, но звука не было.
Сердце бешено заколотилось. Я потянулась к видению, забыв обо всём. В этот момент Он прыгнул.
Но я была готова.
Из кармана я выхватила горсть освящённой соли и швырнула прямо в это мерзкое лицо. Раздался шипящий звук, будто я плеснула кислотой. Он завыл, закрывая глаза, а я бросилась к входной двери.
"Антон, прости!" - крикнула я, распахивая дверь настежь. Полуденный свет хлынул в квартиру, и тени завизжали, сжимаясь в углах.
Он бросился за мной, но, переступив порог, вдруг застыл. Его тело начало дымиться, как мокрое дерево в костре.
"Двери открыты, - прошептала я. - Выходи. Или оставайся здесь навсегда."
Он метнулся назад, в глубину квартиры. В последний миг наши взгляды встретились, и я увидела в этих чёрных глазах... страх? Ярость? Или обещание вернуться?
Дверь захлопнулась сама собой. В квартире воцарилась тишина.
Я медленно опустилась на пол в коридоре. В руке что-то кололо - разжав пальцы, я увидела ту самую синюю нитку. Только теперь она была обуглена по краям.
На следующий день я начала ремонт. Зеркало в прихожей выбросила первым. А когда рабочие сняли старые обои, под ними обнаружились странные царапины - будто кто-то много ночей подряд скребся изнутри, пытаясь выбраться...