Понятие «изобилие» занимает особое место в человеческом сознании. Часто оно ассоциируется с процветанием, счастьем и гармонией: «как из рога изобилия» — говорим мы порой, подразумевая насыщенность благами.
Изобилие, на первый взгляд, может казаться исключительно положительным понятием, однако при более глубоком рассмотрении несет в себе сложные и противоречивые черты. Культура потребления, которую мы наблюдаем сейчас, основана на стимулировании спроса и стремлении к накоплению — изобилию, — которое также может являться символом успеха и определенного социального статуса.
Я Виолетта Радзевило,
консультант по развитию лидерского потенциала, советник руководителей, независимый директор стратегических органов управления.
Исследования американского психолога Барри Шварца показывают, что изобилие (или избыток выбора) часто становится причиной психологического дискомфорта: оно не только не увеличивает удовлетворение, но и усиливает тревогу индивида. Все это Шварц называет «парадоксом выбора» (Schwartz, 2015).
При таком парадоксе люди начинают предполагать, что среди множества опций должна быть идеальная, и испытывают разочарование, если их выбор не соответствует этим ожиданиям, а после принятия решения сожалеют о невыбранных благах.
Зигмунд Фрейд отмечал, что избыточное удовлетворение может привести к «нарциссическому удовлетворению», при котором индивид теряет связь с реальностью и замыкается на своих желаниях (Фрейд, 2003).
Согласно Виктору Франклу, изобилие лишь создает иллюзию благополучия. Изобилие может приводить к формированию ложных ценностей, где потребление и стремление к удовольствиям превращаются в самоцель.
Однако эти пути не ведут к истинному удовлетворению, а лишь углубляют разрыв между внешним благополучием и внутренним состоянием. Когда все внешние потребности удовлетворены, человек остается один на один с вопросом: ради чего жить? (Франкл, 1990).
Пример, который приводит Франкл, — это так называемые «воскресные неврозы», что часто можно видеть у клиентов коучинга: свободное время для многих превращается в источник разочарования и беспокойства. Люди, не находящие смысла в своей жизни, начинают чувствовать глубокую неудовлетворенность.
В настоящее время, когда изобилие и излишество все чаще смешиваются в общественном восприятии, и понятие изобилия носит столь противоречивый характер, более детальное исследование и декомпозирование этих понятий в контексте их влияния на психическую жизнь индивида становится особенно актуальным.
Целью данной статьи является анализ феномена изобилия и его восприятие индивидом через призму психоаналитических теорий, а также исследование динамики взаимосвязи достижения материального изобилия и усиления «Ложного Я».
Понятие изобилия и его влияние на индивида
В различных культурных традициях изобилие может быть связано как с идеей благополучия и гармонии, так и с риском деградации и излишества; тогда как дефицит может ассоциироваться порой и с необходимостью преодоления сложностей и сопровождающим его духовным ростом.
В интерпретации философа Жана Бордрийяра изобилие — это не просто достаток вещей, а символическая система, которая формирует идентичность, статус и власть.
Общество потребления оперирует не столько материальными объектами, сколько их символическими значениями, создавая иллюзии и мифы вокруг самого понятия достатка (Бодрийяр, 2006).
Бодрийяр, обсуждая миф о достатке, сравнивает современное восприятие изобилия с мессианскими представлениями, где изобилие интерпретируется как «манна небесная» — нечто, что возникает само собой, без участия труда или производства. Это восприятие, по его мнению, отрывает потребление от реальных процессов производства, заставляя воспринимать материальные блага как чудо или дар природы.
Ряд исследователей подчеркивают, что изобилие может провоцировать социальное неравенство: даже если ресурсы формально доступны, они могут оставаться недостижимыми для определенных групп населения из-за экономических и политических барьеров.
Также люди склонны оценивать свое положение относительно других, и в условиях видимого изобилия это сравнение может стать особенно острым, что в итоге провоцирует появление чувства несправедливости, зависть и недоверие (Plamondon, 2022).
Благодаря индустриализации, глобализации и развитию рыночной экономики разнообразие выросло в разы.
С одной стороны, люди могут найти товары и услуги, которые подходят именно им и отражают их личные предпочтения и индивидуальность;
с другой — процесс выбора становится изнуряющим: затрачивая огромное количество времени и энергии на оценку вариантов, люди часто сталкиваются с трудностью сравнения, что приводит к внутреннему конфликту.
Шварц вводит понятия «максимизаторов» и «удовлетворителей», описывая, как разные подходы к выбору влияют на эмоциональное состояние.
Максимизаторы стремятся найти лучший возможный вариант, часто тратя больше времени и ресурсов. Они подвержены большему уровню сожаления, тревоги и неудовлетворенности.
Удовлетворители в свою очередь выбирают «достаточно хороший» вариант и меньше беспокоятся о том, что могли бы упустить. Исследования Шварца показали, что максимизаторы менее счастливы, более склонны к депрессии и меньше довольны жизнью по сравнению с удовлетворителями (Schwartz, 2015).
Изобилие может быть не только внешним фактором, но и внутренним ощущением. Ряд исследователей (Симонс, Латастер и др.) исследуют такое понятие как «чувство изобилия» (Sense of Abundance, SOA), связывая его с ощущением, что у человека достаточно ресурсов и благ, чтобы ценить жизнь в целом. Развитие способности ценить уже имеющиеся ресурсы помогает людям осознать свои достижения и повысить уровень счастья (Simons et al., 2020).
В психоаналитической теории мы не так часто сталкиваемся с изучением понятия изобилия. Однако А. Павлов и В. Лунёв предлагают восприятие изобилия как «универсального означающего» (master signifier), ссылаясь на диалектику Лакана (Pavlov, Lunov, 2023).
Опираясь на ряд тезисов древнегреческих и средневековых философов, они связывают «дихотомию контроля» (термин философа Эпиктета) с изобилием: если человек сосредотачивается на вещах, находящихся под его контролем, таких как его собственное поведение, установки и чувства, у него больше шансов ощутить изобилие в жизни.
И здесь важно провести различие между понятиями изобилия и понятием избытка:
в случае изобилия ресурсов достаточно для удовлетворения потребностей и отсутствует стремление к чрезмерному накоплению, зато присутствует ощущение гармонии, осознанности и удовольствие от жизни;
в случае избытка мы имеем дело с чрезмерным потреблением, перенасыщением и потерей внутреннего баланса — причем не только в случае индивида, но и в обществе в целом.
Культурные представления об изобилии активно влияют на формирование идентичности через внутренние и внешние ожидания. Субъект, столкнувшийся с социальной нормой избытка, может поддаваться давлению внешних идеалов, отдаляясь от аутентичного переживания себя.
Восприятие изобилия в контексте психосексуального развития младенца
«Биография» изобилия начинается с груди, которая приходит или не приходит к младенцу, когда она нужна.
Сцена кормления — это не просто физиологический процесс, а чувственная и символическая сцена, где формируется опыт соприсутствия, насыщения, близости и взаимной зависимости.
Молоко не просто питает — оно символизирует изобильность тела, его способность давать и быть принятым без условий (Frampton, 2006). На раннем этапе психического развития удовольствие, возникающее в процессе кормления, отделяется от витальной функции насыщения и закрепляется как прототип будущих форм стремления к удовлетворению — будь то в любви, потреблении, обладании или идее богатства
Изначально Я возникает прежде всего как телесное Я, где границы Я совпадают с поверхностью тела, особенно со ртом как первичной зоной удовольствия и контакта (Фрейд, 2022, 2023).
Эта мысль нам особенно важна для анализа изобилия: то, что насыщает рот и кожу младенца, определяет границы «моего» и «другого», «внутреннего» и «внешнего». Таким образом, опыт удовлетворения становится основой формирования субъективного пространства, в котором затем разворачиваются сценарии удовольствия или неудовольствия от изобилия и его достаточности.
При этом грудь расщепляется в фантазии младенца на «хорошую» (дающую) и «плохую» (отказывающую). Эта дихотомия порождает две ключевые реакции: жадность — стремление получить объект целиком и удержать все, что он может дать, и зависть — стремление разрушить объект, если он дает что-то, но не все или не мне (Бержере, 2001).
Ф. Перлз вводит понятие «орального паразита» — человека, не прошедшего фазу активного взаимодействия с объектом и живущего в состоянии зависимости от внешнего источника насыщения, не умея различать и перерабатывать. Он может либо чрезмерно «заглатывать» (в том числе деньги и материальные объекты), либо бояться утраты до такой степени, что формирует патологическую экономию (Перлз, 2000).
В условиях изобилия особую значимость приобретает объект, способный заморозить, зафиксировать, стабилизировать наслаждение — и этим объектом часто становятся деньги.
С психоаналитической точки зрения деньги оказываются на пересечении желания, вытеснения и защиты. Они становятся фетишем — объектом, замещающим утраченные или вытесненные переживания, наделенным символической и аффективной мощью.
Согласно классическому определению, предложенному Фрейдом, фетиш представляет собой замену утраченного фаллического объекта, чаще всего связанного с материнским телом. (Фрейд, 2007).
Фетиш — это не просто предмет; это фиксация желания на объекте, который обладает аффективной насыщенностью и символической властью. И деньги идеально вписываются в эту модель — их физическая форма (бумага, металл, цифра) безразлична; важна сила их символического наполнения.
Деньги одновременно и «реальны», и «магичны»: они способны быть и мерой ценности, и замещением любви, власти, телесного удовлетворения, социальной значимости (Wolfenstein, 1993).
В отличие от других объектов, деньги обладают уникальной способностью быть универсальным медиатором желания. Они не просто вещь, которую можно употребить — они вещь, за которую можно купить любую другую. Эта абстрактная, но при этом очень «реальная» функция делает деньги идеальным носителем бессознательных инвестиций.
Исторически и психоаналитически деньги оказались на месте, где ранее находилось тело, особенно тело, связанное с анальным удовольствием. Как пишет Фрейд, для ребенка кал — это «первый дар», первый объект, производимый телом, который можно удерживать, дарить, копить или отказывать в нем (Фрейд, 2007). Именно на этом раннем опыте формируется отношение к контролю, власти и обмену. В позднейших сублимациях кал замещается деньгами: «деньги = экскременты = фаллический символ» — это знаменитое фрейдовское уравнение, которое выражает динамическую структуру бессознательного.
Таким образом, взрослая жизнь субъектов, зафиксированных на оральной стадии, зачастую наполнена и «оральными сценариями»: тревожное накопление, страх потерь, навязчивое потребление, компульсивная щедрость, сопровождаемая виной. Такие люди не просто хотят иметь — они боятся не иметь, боятся зависимости, боятся признать потребность.
Объекты, к которым человек проявляет чрезмерную привязанность, как правило, являются носителями вытесненного аффекта. Деньги в этом смысле не являются исключением. Они аккумулируют тревоги и желания, которые не находят выражения в других отношениях.
Деньги становятся «маской», скрывающей как социальную эксплуатацию, так и внутреннюю психическую амбивалентность. Этот фетишизм поддерживает иллюзию автономии: я не завишу от тела, от других, от любви — у меня есть деньги, и это достаточно (Wolfenstein, 1993).
По ту сторону принципа изобилия
Вся структура общества потребления построена на сверхдоступности благ, имитирующих счастье: богатство, изобилие является в действительности только накоплением знаков счастья (Бодрийяр, 2006).
Почему же наличие всего не превращается в переживание насыщенности?
В одном из классических психоаналитических очерков Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» развивается идея о том, что психика устроена не только на стремлении к удовольствию, но и на тенденции к его разрушению (Фрейд, 2018).
Существуют напряжения, которые не уменьшаются — они повторяются. Одной из таких тенденций становится повторение травматического — «компульсивное повторение», которое вытесняет само наслаждение как цель. В контексте изобилия это повторение может проявляться в бессознательном саботаже: субъект не может пережить насыщение и удовлетворение, потому что бессознательно зациклен на удержании внутренней тревоги.
Продолжая мысль Фрейда, Э. Гаддини в своей работе о принципе удовольствия и агрессии пишет о том, что удовольствие — это не просто «разрядка»: существуют напряжения, доставляющие удовольствие (pleasurable tensions), так же, как и недоставляющая удовольствия разрядка напряжения.
Он связывает эту двусмысленность с особенностями младенческой регуляции: если разрядка не достигает нужного порога или не проходит по знакомому маршруту (например, сосание, телесный контакт), то напряжение остается, усиливается, и уже не может переработаться в удовольствие — оно становится разрушительным (Гаддини, 2004).
Ситуация изобилия — это как раз ситуация избыточного возбуждения. Она продуцирует постоянные импульсы: к выбору, к отклику, к потреблению. Но если эти импульсы не вписаны в символический порядок субъекта, не встроены в отношения, они не могут быть интегрированы. В результате запускается не удовольствие, а хроническое неудовольствие: субъект оказывается в ситуации «перегрузки» — энергия накапливается, но не разряжается.
Описывая опыт удовольствия, переходящего границу, Юлия Кристева вводит понятие abjection (отвержения), подразумевая то, что отвергнуто из психики как инородное, но при этом сохраняет притягательность и возбуждает тревогу. Это не просто отталкивающее — это то, что было слишком близким, но не смогло быть интегрировано (Kristeva, 2024). В контексте изобилия мы могли бы это трактовать так, что удовольствие, не будучи переработанным в символическую форму, переживается как вторжение.
Изобилие делает невозможным «опыт меры» — мы теряем способность к различению: все становится «слишком» — слишком доступно, слишком интенсивно. И в этой тотальности исчезает сама возможность удовольствия как желания, как напряжения, как дистанции.
Адам Филлипс утверждает, что удовольствие требует не полноты, а предела — чтобы пережить наслаждение, нужно не быть поглощенным, а иметь возможность остановиться, отстраниться, различить. Человеку, получившему «все», уже не с чем это сравнивать (Phillips, 2010).
Я индивида и формирование идентичности
Для анализа внутренних конфликтов, связанных с восприятием изобилия индивидом и влиянию на его Я, обратимся к объяснению механизма становления Я.
Изобилие — это не просто наличие определенных благ в жизни индивида, а скорее внутреннее ощущение удовлетворения. И это зависит в первую очередь от того, как человек проживает и интерпретирует свою жизнь, что непосредственно связано с его внутренними структурами, такими как Я-функции (Pavlov, Lunov, 2023).
Понятие «Я-функций», предложенное немецким психоаналитиком и психиатром Г. Аммоном, включает в себя механизмы, определяющие отношение человека к себе и миру.
Эти функции делятся на три категории:
1) конструктивные Я-функции направлены на развитие позитивного восприятия и самореализации, помогая индивиду ощущать гармонию, и эффективно использовать собственные ресурсы для достижения целей и гармоничного роста;
2) деструктивные Я-функции, напротив, ведут к самосаботажу и негативным установкам, фокусируя внимание на недостатках и ограничивая использование возможностей индивида;
3) дефицитарные Я-функции связаны с чувством пустоты и недостаточности, провоцируя состояние хронического недовольства.
Для понимания Я-функций нам необходимо обратиться к тому, что есть «Я» индивида и как оно формируется.
Концепция Е. В. Труфановой выделяет три аспекта «Я»:
эпистемологический (Я как центр познания), психологический (Я как личностное ядро) и социальный (Я как самопрезентация).
Если с эпистемологическим Я трудностей в идентификации нет, то в психологическом и социальном аспектах проблема усложняется, особенно в современном обществе, где Я состоит из множества образов.
Идентификация — это процесс самоопределения и построения идентичности, в котором индивид присваивает себе определенные «Я-образы». Идентичность включает два уровня: индивидуальный (уникальные личные черты) и социальный (нормы и ожидания среды).
Эти уровни взаимосвязаны, поскольку восприятие себя формируется под влиянием общества, хотя личные нормы могут конфликтовать с социальными ролями. Для устойчивой идентичности важен баланс между этими уровнями (Труфанова, 2008).
Согласно З. Фрейду, идентичность тесно связана с формированием Я и закладывается еще на ранних стадиях развития ребенка через процесс идентификации с ключевыми фигурами – отцовской и материнской.
Развитие идентичности включает интеграцию различных аспектов психической структуры — импульсов Оно, требований Сверх-Я и влияния внешней реальности. В итоге идентичность становится результатом баланса между индивидуальными особенностями и социальной адаптацией (Фрейд, 2023).
На ранних этапах развития Я пребывает в недифференцированном состоянии, когда ребёнок ещё не осознаёт своей отделённости от матери. Постепенно, в процессе сепарации и индивидуации, Я приобретает границы. Эти процессы включают физическое и эмоциональное дистанцирование, в ходе которых ребёнок начинает воспринимать своё тело и свои действия как обособленные от внешнего мира. Мать при этом выполняет функцию поддержки, помогая ребёнку справляться с тревогой и фрустрацией, создавая безопасные условия для осознания собственной уникальности (Малер и др., 2011).
Согласно теории Эрика Эриксона, идентичность формируется через непрерывный процесс синтеза личного опыта, социальных ожиданий и культурных влияний, и развивается в серии психосоциальных кризисов, которые человек переживает на протяжении всей жизни (Эриксон, 2006).
Один из известных психоаналитиков Хайнц Кохут, опираясь на труды Фрейда, Малер, Эриксона, Винникотта и др., предлагает концепцию «самости» (Кохут, 2003).
Самость, по Кохуту, является более сложной структурой, нежели Я. Взаимосвязь Я и самости заключается в том, что самость является центральной структурой личности, которая включает репрезентации себя и обеспечивает чувство целостности и идентичности, в то время как Я отвечает за адаптацию к реальности, регулирование импульсов и поддержание контакта между внутренним миром и внешней средой.
Самость представляет собой содержание психического аппарата, которое заряжено нарциссической энергией и сохраняет свою стабильность благодаря поддержке со стороны окружающих (в особенности — первичных объектов), особенно в ранние этапы развития. Тогда как Я является частью структурной организации психики (вместе с Оно и Сверх-Я), самость рассматривается как более низкоуровневая абстракция, базирующаяся на опыте. Взаимодействие Я и самости представляет собой динамический процесс: Я обеспечивает нарциссическое равновесие самости, регулируя ее связь с внешней реальностью.
Таким образом, Я выступает центральным элементом психики, соединяющим внутренний мир субъекта с внешней реальностью и обеспечивающим равновесие между личностными стремлениями и требованиями социальной среды.
Нарушения в развитии Я, особенно в раннем взаимодействии с первичными объектами, как подчеркивают Фрейд, Малер и Кохут, могут привести к трудностям в формировании устойчивой идентичности и целостной самости, активизируя защитную функцию Ложного Я.
Формирование Ложного Я индивида
Дональд Винникотт в своих работах выделяет два ключевых понятия — Истинное Я и Ложное Я, которые представляют собой две возможные стратегии взаимодействия индивида с окружающим миром.
Истинное Я связано с подлинным выражением индивидуальности, чувством свободы и внутренней гармонией.
Ложное Я, напротив, является результатом адаптации к внешним требованиям, подавления аутентичных желаний и фиксации на внешнем одобрении, в том числе одобрении со стороны современного общества, где внешние атрибуты изобилия зачастую служат символом успеха и принятии социумом (Винникотт, 2006). Чрезмерное его развитие может приводить к тому, что человек теряет контакт с собственными желаниями и потребностями своего Истинного Я, все чаще ощущая пустоту или депрессивное состояние.
Систематизацию функций Ложного Я предлагает психоаналитик Кристал Денерт:
1) Защита Истинного Я. Ложное Я выполняет роль «щита», который скрывает подлинную сущность человека, чтобы она не была уничтожена враждебной или нечувствительной средой.
2) Поддержание связи с матерью. Здесь Ложное Я помогает ребенку удерживать минимальную связь с матерью, даже если эта связь достигается ценой подавления собственных потребностей.
3) Защита матери от разрушительных импульсов ребенка. Ложное Я помогает ребенку избежать конфликта и сохранить чувство безопасности.
4) Избежание эдипальных конфликтов. Ложное Я помогает ребенку избегать осознания ранних сексуальных и агрессивных импульсов, которые могут оказаться слишком возбуждающими или травматичными для психики на ранних этапах развития.
5) Средство дезидентификации с матерью. Ребенок сознательно формирует идентичность, противоположную материнской, стремясь избежать отождествления с ее негативными чертами. Ложное Я создает иллюзию автономии, но в то же время усиливает внутренний конфликт, поскольку ребенок остается эмоционально связанным с образом матери (Daehnert, 1998).
Однако Истинное Я не исчезает полностью, даже если оказывается достаточно сильно подавленным Ложным Я. Оно остается скрытым и ожидает условий, при которых сможет проявиться.
Винникотт подчеркивал, что работа с Ложным Я требует создания безопасного терапевтического пространства, которое воспроизводит опыт «поддерживающей среды» (holding environment). Такое пространство позволяет пациенту постепенно снижать защитные функции Ложного Я и восстанавливать собственную аутентичность.
Таким образом, формирование Ложного Я связано с дефицитом «достаточно хорошего материнства», которое включает способность матери быть эмоционально доступной, терпимой к потребностям ребенка и предоставляющей ему пространство для аутентичного самовыражения. В отсутствии такого опыта ребенок создает Ложное Я как инструмент выживания.
Нарциссические защиты Ложного Я в условиях изобилия
Массовая нарциссическая установка — это не просто индивидуальная черта, а форма адаптации к миру, где выживает тот, кто умеет продемонстрировать значимость, гибко менять внешние идентичности и избегать уязвимости.
Парадоксальным образом, цифровая культура не просто поддерживает нарциссизм, но и усиливает его уязвимость: образ Я в социальных сетях часто строится на демонстрации грандиозности, мнимой автономии и «чистой успешности».
Нарциссическая личность, испытывая недостаток в сильных чувствах, прибегает к множественным формам групповой идентичности и предъявлению фальсифицированной вовлеченности, не будучи способной к интимной связи и удовольствию от процесса. Возникает феномен деловой, функциональной идентичности — участие без включенности, присутствие без аффекта (Шамшикова и Петровская, 2009).
Общество, предлагающее изобилие соблазнов и дающее иллюзию выбора, на самом деле отвергает один из ключевых выборов — позволить себе быть несовершенным, неидеальным. Все это усиливает тревогу идентичности, и как следствие — активирует защитные механизмы, направленные на стабилизацию нарциссического равновесия.
Карен Хорни описывает формирование идеализированного образа Я как реакцию на невыносимость внутреннего конфликта, чтобы избежать признания противоречий в собственной психической организации.
Идеализированное Я подменяет реальное и становится единственно допустимой формой существования. Реальное (истинное) Я воспринимается в свою очередь как недостаточное, несовершенное, уязвимое, а потому — отвергается. На его место встает ложная структура, удерживаемая с помощью защиты от стыда и зависти, а также постоянной зависимости от внешней валидации. Чем дальше этот образ от реальности, тем более ненасытным становится стремление к подтверждению. Потребность во внешнем восхищении является, по сути, тревожной попыткой удержать нарциссический баланс. А любая трещина в этом образе может восприниматься как разрушение самости (Хорни, 2019).
Эта зависимость от внешнего подтверждения особенно проявлена в невозможности переживать удовольствие как внутреннее состояние. Фрейд, анализируя вторичный нарциссизм, пишет о замкнутости либидо на собственном Я как на единственно допустимом объекте. Такое возвращение либидо во внутреннюю сферу делает невозможным подлинную объектную любовь и, следовательно, зрелое наслаждение. Нарциссическая самость может переживать возбуждение, триумф, восхищение, но не удовольствие — любой контакт с объектом предполагает возможность утраты, зависти, агрессии — а именно эти переживания нарциссическое Я стремится исключить (Белл и Сигал, 2008).
Бриттон различает два типа нарциссизма: либидинозный и деструктивный. Первый связан с защитой, стремлением сохранить самость от распада; второй — с атакой на объект и на внутренний мир в целом. В обоих случаях объектные отношения становятся невозможными: либо потому, что другой должен быть поглощен, либо потому, что он воспринимается как угрожающий (Бриттон, 2008).
За стремлением быть хорошим, успешным или признанным скрывается тяга к тотальной компенсации за переживаемую недостаточность, уязвимость и страх быть отвергнутым. Такое идеализированное Я, по сути, превращается в фетиш — объект поклонения, контролируемый образ, призванный не допустить ни малейшей утечки внутреннего конфликта наружу.
Напряжение, поддерживающее этот идеализированный образ, носит мучительный характер — чем больше человек привязывается к нему, тем сильнее страх быть разоблаченным как «фальшивка».
В отличие от зрелого самоуважения, которое предполагает устойчивость к сомнению и возможность самоиронии, нарциссическая структура не терпит двусмысленности. И нарциссическая защита, таким образом, работает как барьер между идеализированным образом и возможностью соприкоснуться с зависимостью, ограниченностью, нуждой в объекте. Любая форма зависимости здесь переживается как посягательство на Я, как риск быть разоблаченным в своей слабости, нужде, вторичности (Хорни, 2019).
Возвращаясь к теме внешнего изобилия в контексте нарциссических защит Ложного Я, мы можем сказать, что изобилие и провокации изобилием со стороны внешней среды могут становиться угрозой разоблачения, поскольку оно адресовано не тому, кто внутри, а ложной конструкции.
В ситуации изобилия — будь то материального, эмоционального, телесного или объектного — ложное Я оказывается особенно парализующим. Субъект, опирающийся на Ложное Я, не может брать, потому что получение связано с унижением и потерей автономии; не может желать, потому что желание ведет к зависимости и боли; не может наслаждаться, потому что витальность ассоциирована с агрессией, а агрессия — с разрушением объекта; не может делиться, потому что Ложное Я по своей природе не связано с другим, а функционирует как оболочка, а не как отношение (Daehnert, 1998).
Эту статью я написала для журнала "Клинический и прикладной психоанализ". делюсь с вами ее частью. Она стала частью магистерской диссертации, которую я защитила в 2025 на максимальную высокую оценку в НИУ ВШЭ.
Виолетта Раздевило
Я помогаю формировать личную и бизнес-стратегию через счастливые отношения с собой. Переходите в мой Телеграм-канал за подробностями: