— Любашка, вставай! Жизнь проспишь! — стучала мне в дверь своим крепким, как кувалда, кулаком, тетя Нина, не молодая, но и не старая женщина, из тех, что коня на скаку остановят, с полным бюстом, широкой костью, крупными чертами лица и желтоватыми от папирос зубами.
Она вставала раньше всех, гремела в ванной тазами, как будто живет не одна, а с по меньшей мере семью младенцами, поминутно пачкающими пеленки. Но тетя Нина была совершенно бездетной, у нее даже кошка не жила. А стрика — это ее подработка, она обстирывала семью из третьей комнаты. Там у нас жили интеллигенты до мозга костей, Морозовы, видимо, потомки мецената.
Хотя вряд ли… Наши Морозовы никогда никому ничего не жертвовали, даже если мы скидывались всей коммуналкой на новый, извините, унитаз. Морозовы были выше этого, у них свои дела, важные и нужные, им некогда. Да и само всё как–то решиться! Прорвало ли трубу на кухне, треснула раковина, вздыбились паркетины, отодралась доска от дверного косяка, форточка висит на одной петле — это не к ним.
— Мы что тут вам, слесари и плотники? — уперев руки в бока и звонко шлепнув подтяжками, спрашивал Морозов Николай Сергеевич, дожевывая бутерброд с сыром. А я стояла перед ним, как нищенка на паперти, и клянчила копеечку на нужник или просила вынуть из закромов молоток и прибить доски, а то тетя Нина вконец уже разбила себе все руки. — Да что вы себе позволяете?! Есть управдом, дворник, вот к ним и ступайте. Некогда нам, Люба, некогда!
Из–за спины Морозова тянуло чем–то вкусным, кажется, пирогом с малиной, который пекла его жена, Ольга Петровна. Я, как воровка, втягивала этот запах совершенно незаконно, «позволяла себе», так сказать. Но Николай Сергеевич уже захлопнул дверь, показав всем своим видом, что «нЕчего».
— Ну что, дал денег этот охломон? — уложив в таз Морозовские портки, комбинации, блузки, носки и рубашки, спрашивала меня тетя Нина. Я с сожалением отрицательно мотала головой. — Жмот! Вот отходить бы его его же тру сами, глядишь, проснулась бы совесть! — Нина Егоровна совала распухшие ноги в ботинки, поднимала таз и, перевалив папиросу из одного угла своего пухлого рта в другой, кивала на дверь.
Я, понимая ее без слов, открывала, Нина Федоровна выкатывалась на лестницу, шла, покачиваясь и хромая, что–то бубнила, а потом долго и нудно развешивала бельишко на веревках во дворе. Иногда я ей помогала, но чаще она сама.
Ох, как же я мечтала, чтобы все эти парусиновые штаны и кружевные панталоны, эти платья в клеточку и без, чулочки и льняные рубахи нашего интеллигента унесло ветром, порвало на мелкие куски или спалило ударом молнии. Я слышала, как соседка, тетя Даша, рассказывала, что так у нее в деревне выжгло целое поле. А у нас не поле, всего–то пятачок с бельем, ну что стоит его подпалить?! Зачем? Мне казалось, что Морозов — просто невоспитанный, наглый, высокомерный подлец, шпыняющий свою жену почем зря.
— Ду ра ты, Любка! — сразу же отмела мои мечты в пыльный угол вместе с мусором и прошлась по ним еще раз веником тетя Нина. — Они ж тоже люди, человеки. Как он потом без портков своих пойдет работать? А она, жена его, Лёля, совершенно же бессловесное существо, без панталонов куды?!
Тетя Нина, скрючившись над совком, оборачивалась на меня и становилась похожа на добрую, уставшую корову. Я вставала, принималась помогать убираться на общей кухне и бурчала, что сами пускай тогда стираются, раз такие буржуи!
— Ну куда ей, Лёльке, стираться, а? Ведь божий одуванчик, ромашка полевая, росла до всего «этого» в комфорте, горя не знала, в большой квартире, при слугах и няньках. А теперь нет ничего, а переучиться уже не получается. Она давеча суп пришла варить, бедная, и спрашивает меня, сколько же надо мяса класть? Достает мозговую кость, огромную, я такую давно не видела, тычет мне ею в анфас, а я слюни сдержать не могу, сглатываю стою. Ох, наварила она тогда делов, я хоть и кинула потом лаврушку им, но вышло, по–моему, все равно бурда бурдой. Морозов вылил все в клозет. Так что, Люба, пока мы тут с тобой проживаем, — она специально выделила слово «пока», потому что управдом все грозился нас выселить и отдать всю квартиру Морозовым, как «уважаемым и влиятельным» людям, — мы должны помогать. А то изведет Николай Сергеевич жену, потом хлопот не оберешься!
Я слушала молча, сопела только. Тети Нинина доброта мне казалась лишней, граничащей с глупостью. Ну как можно помогать людям, если они такие плохие?! Милая тетя Нина, большой души человек…
И я все равно просила наслать молнию на дяди Колины панталоны, а тетя Нина всё стирала и стирала их.
Я тогда училась в техникуме, а вечером подрабатывала на хлебозаводе. Меня туда тоже устроила тетя Нина, когда я осталась сиротой. Моя мать умерла от туберкулеза, а отец пропал без вести на войне. Бумага о его исчезновении лежит у меня в тумбочке, в красной бархатной коробочке, вместе с фотокарточками родителей, бусиками, небольшим запасом денег и ключом от нашего дома в деревне, где я не была с пяти лет. Стоит ли этот дом ещё или нет, я вообще не знала, хотя адрес помнила очень хорошо, мама заставила выучить: «деревня Поплавки Боровского района, дом пятнадцать»
И если Морозовы выгонят нас с тетей Ниной отсюда, из коммуналки, где мы своими руками прибивали полки в прихожей, оттирали пол на кухне после того, как в этой квартире был во время войны, извините, подпольный бордель, мы, которые восхищенно глазели и до сих пор не могли привыкнуть к огромной, горящей сотней хрустальных капелек люстре в комнате наших интеллигентов, мы уедем в «Поплавки», я так решила.
Сегодня у меня выходной, я нарочно лениво гремлю на кухне кастрюлей, чтобы сварить себе кашу, потом передумываю и устраиваю разгрузочный день. У меня просто закончилось молоко, есть только кефир, а я его терпеть не могу.
Запихнув в себя пару бутербродов с дурно пахнущей чесноком колбасой, которой меня угостила тетя Нина, я решила помочь соседке с бельем, выскочила в коридор. Навстречу мне шла Лёля в легком летнем платье, с красивой, пышной прической, воздушная и неземная.
— Любушка, доброе утро! — прошептала она мне, воровато оглянулась на дверь их с мужем комнаты. Морозов запрещал ей с нами разговаривать, считал это ниже своего достоинства.
— Доброе, коль не шутите! — выдохнув ей в лицо чеснока, ответила я. Не хотела, так само получилось.
Ольга поморщилась, но быстро поправила лицо, опять улыбнулась.
— Да отчего же мне шутить? А мы с Колей сейчас на набережную пойдем есть мороженое и танцевать. Любочка, вы простите, — она наклонилась и зашептала мне в самое ухо, — у вас нет ниток? Серых лучше. У меня закончились, а у Коленьки по шву брюки поползли… Ниночка дома? — кивнула она на кухню.
— Тетя Нина пошла развешивать Коленькины вторые брючки, бежевенькие, — передразнивая этот мышиный тон, ответила я.
Ольга Петровна густо покраснела, смущенно поправила поясок на платье, пожала плечиками. Ей было неловко от моего хамства, вызывающего взгляда. Я смотрела на нее свысока, как будто умела и знала гораздо больше, а она, Лёля, — так, девчонка и мелочь.
Хотя это было не так, и мы обе об этом знали. Ольга Петровна — образованная женщина, даже училась в институте в отличие от меня, умела играть на фортепьяно и прекрасно пела. Когда–то она даже выступала в консерватории на каких–то профессорских вечерах. Сейчас же Оля пела тихо–тихо, да и то когда мужа не было дома. Тот не выносил любую музыку, она казалась ему какофонией.
— Даже Моцарт? — испуганно пищала Лёля, когда Николай Сергеевич грохал об пол старенькие, немного поцарапанные пластинки, а потом еще и вырвал иглу у граммофона.
— Какая разница?! Ольга, это всё мещанство, пережиток! Чтобы в моем доме этого не было! Или ты к отцу захотела, на выселки? Он тоже любитель был попеть!
Я слушала эти крики, стоя в коридоре, и смотрела, как усмехается рядом тетя Нина.
— Вишь, как интеллигенция своих жен воспитывает! Сто раз подумаешь, прежде чем за них замуж идти, — хохотнула соседка.
Я кивнула…
И вот сейчас Лёля, любящая Моцарта и певшая когда–то в консерватории, стоит передо мной и просит нитку. Дожили…
— Сейчас принесу. Дождь обещают, вы бы далеко не ходили, — зачем–то предупредила я женщину.
Она так искренне улыбалась мне, ее глаза так горели от предвкушения прогулки с мужем по набережной, что мне стало неловко, я быстро юркнула к себе и захлопнула дверь.
У мамы была целая шкатулка с нитками разного цвета, иголками, наперстками и ленточками. Мама работала портнихой, вот и оставила мне в наследство это нехитрое богатство.
Катушка нужного цвета нашлась, я высунулась из комнаты, сунула ее в руки соседки и спряталась обратно.
— Спасибо, Любаша! — шепнула Лёлька и побежала к мужу малюсенькими, осторожными шажками.
Закашлял в своей комнате Геннадий Андреевич, старик без руки, одинокий, суровый, заковырялся у себя, загремел чем–то, чертыхнулся. Лёля припустилась еще быстрее, юркнула за дверь.
— Ты где была? Долго я должен ждать свои брюки? Лёля, это немыслимо — так плохо следить за моими вещами! Я для тебя в лепешку разбиваюсь, а ты чаи гоняешь?!
Я слышала, как он песочит жену, потому что стены в нашей коммуналке были сделаны из фанеры. Раньше это были большие залы, просторные, наполненные воздухом и светом, а теперь их разгородили на клетушки и рассовали нас сюда, как зародышей пчел в сотах. Разница была в том, что за личинками кто–то ухаживает, а мы за собой смотрим сами. Даже бедному Николаю Сергеевичу приходилось таскаться на работу со своим портфельчиком, перекладывать там бумажки, а ему так хотелось на Волгу, сидеть на веранде какого–нибудь огромного сруба, пить чай из самовара, тискать Лёльку, лупить от души ее и комаров, а ещё гонять местных мужиков, чтобы знали, кто тут главный…
Вдоволь наоравшись на супругу, Николай Сергеевич замолчал, и было слышно только, как бьется о стенку спинка их железной кровати…
…Они вышли на прогулку только через час, Лёля уставшая, бледная, дядя Коля красный, сердитый.
Я уже сидела на лавке с тетей Ниной и грызла семечки.
Завидев соседку, Николай подошел к нам и, нависнув своим огромным животом, сказал:
— Что же ты, гад ина, делаешь? Вредительством занимаешься, да? Брюки мои давеча стирала, деньги взяла, а вернула драные, да еще и не выглаженные! Совсем совесть потеряла, оглобля? Давили таких вот и будем давить, поняла? Деньги вернула чтобы! — Он кричал нам в прямо в уши, дышал смрадно, тяжело.
Я вынырнула из–под этой огромной, злой тучи, поглядела на Лёльку. Та стояла ни жива ни мертва, ее губы дрожали, а руки как будто жили своей жизнью, мяли воротничок платья, хватались за живот, шею, теребили нитку с бусинами на шее. Тогда я уже стала догадываться, что Ольга Петровна беременна.
Нина Федоровна медленно встала, посмотрела на соседа тяжелым, неприязненным взглядом.
— Это вы мне?
— Выселю! Ноги твоей тут не будет больше, карга! Тебя за сто первый надо, там место таким! Думаешь, я не знаю, что твоя мать делала? Кем, с позволения сказать, работала? Что отец твой вытворял, душегуб? А я знаю, всё знаю. И так с рук не спущу! — орал Николай Сергеевич, плевался и трясся.
— А что случилось–то, милый? — вдруг наивно захлопала тетя Нина ресницами, редкими, выцветшими. — Если что надо, так вы скажите, мигом заштопаю. Ниточки старые, расползлись, наверное. Я починю. Не серчайте, Николай Сергеевич, не ровен час, удар хватит! — залепетала она.
Она то ли издевалась над ним, то ли и правда испугалась, и теперь хотела задобрить соседа, я так и не поняла. У всех тогда были какие–то родственники «с грешками», у всех было прошлое, то и дело портящее жизнь в настоящем…
Дядя Коля как будто замахнулся, но Лёля тут же подскочила к нему, экая прыткая, увела, стала что–то говорить на ухо, гладить по руке.
А Нина Федоровна только усмехнулась им вслед.
— Парочка, гусь да гагарочка. Интеллигенты парши вые! — И плюнула на асфальт. — Пойдем, Любаня, посидим, попоем!
И мы пошли на кухню, тетя Нина принесла чекушку, выпила раз, другой. Руки ее дрожали, бутылка билась о стопку, звенела.
— Да что вы расстраиваетесь? Мало ли что он там болтал! Погорячился, и только! — хотела я утешить женщину, но она тут же наклонилась ко мне, оперлась на стол локтями, кашлянула и прошептала:
— Никто не смеет попрекать меня моими предками. Никто! — и ударила кулаком по столу, а потом выпила, обхватив губами стопку и запрокинув голову.
Она часто выпивала. Не много, так, до состояния «навеселе», и мы с ней пели песни, горланили на всю кухню частушки. И я думала, что лучше и добрее тети Нины у меня никого нет. Да и вообще никого нет у меня, кроме неё…
После того разговора Лёля ходила как в воду опущенная, грустила, копошилась у плиты, но все как будто без толку. Нина Федоровна усмехалась:
— Что, Оленька, совсем не идут дела? Как там наш Николай Сергеевич? В столовой теперь питается? Так и к кому другому переметнется, с такой стряпней–то!
Ольга Петровна смотрела на нее жалостливо, просила помочь, убегала подышать к форточке.
— Она беременная, — шепнула я соседке. — А дядя Коля так орет на нее, бедную, что даже мне становится страшно!
Нина Федоровна пожала плечами, мол, чужая семейная жизнь — потемки…
… Ольга была уже на шестом месяце, когда пришли за ее мужем. Трое мужчин в плащах и шляпах, одинаковые, с военной выправкой, позвонили нам в дверь, я открыла.
— Морозов Николай Сергеевич дома? — осведомился один, а остальные уже шагнули в прихожую. Я отступила в темноту коридора. От этих людей пахло опасностью и безнадежностью. — Дома? Какая комната? — спросил он еще раз громче.
Я показала пальцем на дяди Колину дверь.
Они зашли, даже шляпы не сняли, закрылись там, громыхали, звенели стеклом и фарфором, бросали на пол книги.
Лёля в слезах выскочила в коридор, в ужасе зажала рот рукой, а потом… Потом она кинулась ко мне, обняла, прижала к себе, уткнулась в мою волосы носом и застонала.
— Что? Что там? Тетя Оля, да что такое?! — шептала я, гладила ее по костлявенькой спине и тоже заплакала.
Беда. У нас в квартире беда.
— Оля, я не знала… Я бы не пустила их, правда! — залепетала я, хотя понимала, что я — ничто против этой силы.
— Ты не виновата, детка! Совсем ты не виновата! Любочка, ты иди к себе, хорошо? Ты у себя посиди. А я… Я… — Ольга Петровна поморщилась, схватившись за живот, потом закусила губу, выпрямилась. — Я пойду собирать вещи…
Какие вещи? Куда? Они уезжают? Да куда ей ехать, если беременность?! Я ничего не понимала.
— К Морозовым пришли! Тетя Нина, Ольга вещи собирает, как же так?! — влетела я к соседке, плюхнулась на табуретку, едва дыша.
Нина Федоровна подняла глаза от миски с картошкой, вытерла губы рукой, вздохнула.
— Беда… Ой, беда! А Лёлька как же теперь? Ребенок же будет! — прошептала она, зацокала, закачала головой.
Николай Сергеевич, одетый, с вещмешком, невесть откуда взявшимся в хозяйстве Морозовых, вышел в коридор. Ольга топталась рядом, висла на нем, всхлипывала, но ее отогнали, как назойливую муху.
Они ушли, оставив входную дверь распахнутой настежь, и оттуда, из подъезда, потянуло холодом и плесневелым запахом сырости.
Лёля так и стояла в прихожей, обняв себя за плечи и безмолвно рыдала.
Мы с тетей Ниной увели ее на кухню, накинули ей на плечи шаль, налили горячего чая.
— Я уверена, что это недоразумение! — вдруг выдала я. — Его подержат, всё выяснят и отпустят. Правда, тетя Нина?
Та пожала плечами. Кто ж теперь знает…
Лёля ходила куда–то узнавать судьбу мужа, ей ничего не говорили, прогоняли. Потом наконец разрешили принести передачку.
— Ну раз сказали принести, значит надолго. Чего муж–то натворил? А, Лёль? — спросила Нина, помогая укладывать в сумку сухари, носки, майки, еще какие–то вещи. Она брала их с полок гардероба, как будто всегда знала, где что лежит.
Я даже удивилась такой осведомленности. А Лёля стояла, безучастно глядя перед собой, а потом вдруг сказала:
— Сегодня он в первый раз пошевелился… — и всхлипнула.
— Кто? — опешила Нина Федоровна.
— Ребенок. Я просила передать Коленьке, что наш ребеночек шевелится, но они… — Ольга сглотнула, схватила меня за руку, крепко сжала пальцы. Я даже застонала от боли. — Они сказали, что не их это дело. Нина Федоровна, как же так?! Как теперь жить? Деньги заканчиваются, я искала работу, но меня нигде не берут, потому что я беременна. Я боюсь, я очень боюсь, Любаша!
Взрослая женщина, замужняя, в два раза старше меня, просила у меня помощи. Я опять обняла ее, пожала плечами. Ну чем же я могу помочь? На хлебозавод ее тоже не возьмут…
— А чего тут думать? Давай вещи продавать! — нашлась Нина Федоровна. — Ну а что беречь–то? Жить будешь на них, ну и заплатишь кому там надо, чтобы Колю твоего выпустили.
— Отличное предложение! — кивнула я, радостная от того, что всё как–то разрешилось.
Лёлька хлопала глазами, а тетя Нина уже копалась в ее шкатулке, выгребая бусы, кольца, заколки. Ничего особенного там не было, но я смотрела на эти богатства, открыв рот. Красота…
И мы снарядили тетю Нину на толкучку, «продавать». Я хотела пойти с ней, но надо учиться, ходить на работу, так что не получилось.
Нина Федоровна приходила « с дела» постоянно недовольная, ругалась, что люди пошли скупые, платить не хотят, торгуются чрезмерно и мелочно, за каждую копейку готовы загрызть.
— Вот, всё что выручили. Бусы взяли, но я цену снизила, пришлось так… — жадно доедая суп, рассказывала она. — Книжки твои, Ольга, тоже, никому не нужны, так я на макулатуру сдала, все деньги! Брошка одному студентику понравилась, уж крутился около меня, вертелся, осыпал комплементами, чтобы подешевле отдала. Ну а что делать, коли не берут! — строго шлепнула она зазевавшуюся на столе муху, смахнула оставшийся от нее шлепочек на пол.
Ольга вздрогнула, ее замутило.
Тётя Нина тем временем выложила на стол скомканные деньги, велела налить себе чай и отвернулась, показывая, что устала и более оправдываться не намерена.
Лёля тихо поблагодарила ее, взяла, хотела уйти, но тут Нина Федоровна как будто спохватилась:
— Погоди, а мне–то что с того? Я в свой выходной ноги морозила, а ты мне ничего не отдашь?
Ольга Петровна остановилась, кивнула.
— Да, конечно. Да… Вот… — и положила половину обратно. Моя бедная, наивная Лёля.
Я хмуро смотрела на соседок, потом ушла. На душе было муторно и хотелось плакать.
Скоро продали все, что можно и нельзя, а денег все было мало, Ольга покупала только самое необходимое из еды, ждала весточку от мужа, плакала ночами.
Я как–то пришла к ней ближе к полуночи. Поскреблась и вошла без разрешения, постояла на холодном полу, потом присела на кровать.
— Ну… Ну не надо так убиваться, тетя Оля… Ну он же, дядя Коля, он на вас так ругался, так кричал, а маленькому это вредно. И то, что вы переживаете, тоже вредно. Вам бы поспать, — я стала гладить ее по высовывающейся из–под одеяла руке, холодной, мокрой от слез.
— Но я люблю его, Любушка, понимаешь? Люблю. Я глупая, да? Он деспот, он делает мне больно, но… Но я знала его другим, он был моложе, смеялся, шутил, любил гостей и пирог с малиной. А потом у его семьи отобрали квартиру, нас переселили к вам, он озлобился. Его уважают на работе, ценят, он на хорошем счету, но все же… Его посадят, Люба! Посадят, и я не смогу выжить, вырастить ребенка. Я ничего не умею, всю жизнь за его спиной. Я постоянно хочу есть… Нина Федоровна сказала, что если я буду убирать в коридоре и в прихожей, то она будет помогать мне с продуктами. Я согласилась. Любаша, детка, иди спать, тебе же завтра рано вставать! — Ольга Петровна села на кровати, обняла меня, провела рукой по моей спине, потом потянулась, поцеловала в лоб.
Это было… Это было так трогательно, нежно, и от нее так хорошо пахло, что я вдруг разревелась, стала рассказывать, как не хватает мне матери, как я устала и болят ноги.
Мы проплакали полночи, а потом я ушла спать. И Лёля пообещала, что тоже уснет…
Нина Федоровна помогала, как могла, подбадривала, всё обещала, что дело Морозова разрешится, выпустят его, вернется он домой, к семье.
А потом вдруг сказала:
— Знаешь, Ольга, сколько уж времени прошло с тех пор, как твоего мужа забрали? Много. Ты ходишь, спрашиваешь, но ничего не говорят. Это плохо. Я думаю, что дело плохо. И надо тебе от ребенка избавиться.
Мы с тетей Лёлей разом обернулись, а Нина спокойно отрезала ножом прогорклое, чуть зеленоватое масло, намазала его на хлеб, протянула женщине.
— Как избавиться?! — прошептала та, отвернулась от угощения.
— А так. Если отправят куда, ты за ним поедешь, без ребенка легче. Если тебе не разрешат сопровождать, будешь тут одна с ребенком мыкаться, еще и из комнаты погонят тебя. Нет, мы–то с Любкой и другими соседями не против, живи, но… Одним словом, надо избавиться. Я знаю, как и кто поможет, — Нина села напротив нас. — Но надо заплатить, дело–то такое, щекотливое! Есть у тебя еще что?
Ольга замотала головой, схватилась за живот, уже совсем заметный, остренький.
— Нет! Я не могу! Я так ждала, у нас не было детей, Коля очень переживал, и наконец я… Нет, я не стану!
Она вскочила, отошла к окну, распахнула форточку, стала жадно дышать.
А у меня по спине поползли мурашки. Говорят, есть какое–то седьмое чувство, «чуйка», что–то необъяснимое. Сработало…
Я увела Ольгу Петровну, а сама подсела к Нине Федоровне, налила ей водочки, потом еще и еще, мы пели песни, смеялись, а потом я как будто заговорщицки прошептала:
— А хорошо вы это придумали — обчистить ее! Ну надо же!
Тетя Нина улыбнулась, потом стала громко смеяться, трепать меня по щеке, опять смеяться.
У них с Николаем Сергеевичем был, как это приличнее назвать, роман. Он пользовался ее одиночеством и пылкостью, пока Ольга Петровна витала в облаках. И поэтому обстирывать их Нине было не в тягость, ведь за это она была любима. И смеяться над Лёлей было очень хорошо, ведь она, Нина, в сто раз лучше, так говорил Николай. И обещал, что скоро разведется, женится на Ниночке, у них будет крепкая, интеллигентная семья. И все бы было отлично, если бы тогда Коля не наорал на свою подругу во дворе, случайно сорвался, но она не простила. Да еще и этот ребенок… Коля сказал, что уходить от жены теперь не думает даже.
— Я на него бумагу написала. Уж такую бумагу… — протянула Нина, всхлипнула. — Он же мне многое рассказывал, не мог все молча делать, язык как помело! —Хихикнула. — Ну я и пошла тогда, рассказала, что живет у нас такой–то, делишки крутит странные, меня к стенке прислоняет, семью свою позорит, жену бьет. И его посадят. Надолго. Я уверена!
Нина Федоровна снова стала заливисто, с прихрюкиванием, смеяться, потом зашлась в рыданиях. Немного успокоившись, продолжила:
— А Лёльку эту я со света сживу. Немного осталось. Я вещички–то ее за хорошие деньги продавала, Люба! За отличные! И все себе забрала. Хи–хи! Себе. Я теперь буду вместо нее, а она на моем месте. И ребенка мы ее того–с, кто ее потом возьмет? Никто! Ой, Люба, заживем! «Не плети мне, мама, косы, не вяжи мне ленты мать, буду мужа я лелеять, буду душу продавать!» — запела она что–то блатное, тюремное, дальше матюгалась и пила.
А я ушла.
Как же так? Я доверяла тете Нине, она помогала мне жить все это время, а выходит, она змея… Гадюка, страшная и злая. И она нас всех погубит. Это было так страшно и неожиданно, что я убежала на улицу, долго бродила по улицам, пинала ногами камешки, а потом решение пришло само собой. Лёле надо уехать, подальше от всего этого кошмара. Она спокойно родит ребеночка, хорошенького, теплого и сладкого, вернется ее муж, и все станет хорошо!
— Ольга Петровна! Собирайтесь! Скорее, мы едем в «Поплавки»! — зашептала я ей на ухо. — Быстро! Я на работе отпросилась, Нина Федоровна спит с перепоя. Быстрее же!..
Мы уехали, похватав все самое необходимое, с чемоданом и двумя корзинками. На вокзале чуть не потеряли друг друга в толпе, Лёля плакала, ничего не понимала, а я только сунула ей в руки беляш и велела есть.
И вот тогда я повзрослела. Окончательно. Моя мама теперь может мной гордиться.
…Еще больше я перестала быть ребенком, когда Лёля дала мне подержать ее дочку, малюсенькую, сопящую и вытягивающую губки. Теплая, сладенькая, милая, она внимательно смотрела на меня, как будто чего–то ждала.
— Ольга Петровна, вы оставайтесь тут, дом все равно мой. Я тоже тут поживу, а там поглядим. Всё будет хорошо, тетя Лёля! — горячо зашептала я уставшей Ольге.
— А деньги? Мне надо работать, Люба, я не могу жить за твой счет! — покачала она головой.
— Я была в здешнем клубе. Там нужен аккомпаниатор. С дочкой не очень удобно, но другого ничего я не нашла. Вы же умеете играть? Ну вот и вперед! — Я решительно плюхнула чайник на плиту, подкинула в печку дровишек. — А сейчас мы будем ужинать. Слышишь, Маша, маме надо поесть!
Маруся, вздохнув, отвернулась.
И мы ели блины, которые я напекла, пили чай и зачерпывали ложечками варенье, которым нас угостили соседи.
А через два месяца к нам в дверь постучали, я открыла. На пороге стоял мужчина, пожилой и растерянный. Это был мой папа. Он потерял нас с матерью, приезжал, искал, но не нашел.
— Любаша… Любашка! — прошептал он, лицо его задрожало, из глаз полились слезы. — Как на маму похожа… Дочка!..
И мы стали жить втроем. Отец поправил дом, устроился в «Поплавках» на работу, я тоже. А Ольга играла на фортепьяно и пела. Как раньше. Только теперь ее слышал самый верный человек на земле, Маруся, ее дочка.
А что же Нина Федоровна? Она сошла с ума, когда узнала, что Николаю Сергеевичу назначили высшую меру. Её забрали куда–то, я ее больше не видела.
А дядю Колю выпустили, пересмотрели приговор, он отсидел, сколько положено. И отпустили. Ольга развелась с ним, с дочкой видеться разрешала.
Я рада, что не потеряла ключ от своего родного дома, что вернулась, рядом со мной живут хорошие люди. И я верю, что всё у нас будет просто замечательно.
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".