Катя вздрогнула. Не от слов – от тона. Словно кипяток кто-то плеснул прямо на грудь. Хотела было ответить, но промолчала. Потому что не знала, что говорить.
Потому что ничего плохого она не сделала. Просто… не подумала, что это может быть проблемой.
– Ну?! Молчишь? Значит, правда! Оформила на мать?! – не унималась Валентина Павловна, переходя уже на визг. – А моего сына? А себя? Вы как семья жить собираетесь, если у вас ничего общего даже в документах?!
Катя выпрямилась. Глубоко вдохнула, как на йоге учили, чтобы не сорваться.
– Мы с Димой взяли ипотеку вместе. Я внесла первоначальный взнос. Мы договорились, что оформим на мою маму, потому что у неё стабильная прописка, нормальная кредитная история, и это просто… проще. Всё. Никого не обманули. Это формальность. Бумажка. Квартира всё равно наша.
– Наша?! – закричала свекровь. – Какая такая наша? Там стоит её имя, не твоё! И, если ты завтра умрёшь, она продаст эту квартиру и скажет, что не знает, кто такой мой сын! Ты вообще понимаешь, что натворила?!
Катя хотела засмеяться. Не потому что смешно. А потому что абсурд. Сама мысль о том, что мама – Лариса Николаевна, бухгалтерка из райцентра, которая боится даже электричку не туда сесть, вдруг кинет родного зятя… ну просто нелепо.
Но смех застрял где-то в груди. Там, где уже горело от обиды.
– Мы сделали это по уму, – сказала она тихо. – Юрист посмотрел договор, есть расписка, есть нотариальное соглашение. Никто никого не кидает.
– Ты специально это сделала, – Валентина Павловна прошипела, подойдя ближе. – Ты всё это просчитала. Чтобы, если вдруг, ты с Димой разойдёшься – у тебя осталась крыша. А ему – улица. Не думай, что я не вижу, что ты за человек.
Катя открыла рот, но тут в прихожей хлопнула дверь. Вошёл Дима.
Он снял кроссовки, повесил куртку и только потом заметил напряжённый воздух. Две женщины, стоящие посреди комнаты как перед боем.
– Что происходит?
– Спроси у своей жены! – рявкнула Валентина Павловна. – Она квартиру на мать оформила! А тебя, бедного дурака, даже не спросила!
Дима посмотрел на Катю. Не с упрёком – с вопросом.
Катя молча кивнула.
– Мам, – вздохнул он. – Мы это уже обсудили. Ты не знала, потому что это не твоё дело. Квартира – наша. Документы – временные меры. Никто никого не кидает.
– Ага! Конечно! – хмыкнула свекровь, и глаза её налились слезами. – Я двадцать лет тебя растила. Сына, мужчину, опору. А ты позволил, чтобы тебя обнулили. Чтобы ты в своей семье стал… никто.
Дима не ответил. Только опустил глаза. А Катя вдруг почувствовала, что устала. Не просто устала – как будто устарела на десять лет.
В этот вечер Валентина Павловна ушла, громко хлопнув дверью. Катя и Дима сидели молча. Между ними было не напряжение – нечто хуже. Тишина, в которой звучал вопрос: «А может, она права?..»
Потому что сомнение – это всегда щель. В отношениях. В доверии. В том, что казалось прочным.
И когда через неделю Дима спросил:
– Слушай, а может, правда стоит переписать на нас двоих, чтоб никому не было обидно?.. –
Катя не ответила. Просто встала и ушла в ванную. Закрыла дверь.
И долго стояла под душем, чтобы не заплакать.