— Мам, пошли есть, я борщ приготовила. Тебе с фасолью или без?
— Борщ я вечером не ем. Мне блинчиков пожарь. Только без начинки, не хочу ничего тяжёлого.
— Хорошо, — я тяжело вздохнула, вытирая руки о фартук. — А постельное тебе надо поменять? Ты же говорила, что неделя уже.
— Надо. Всё надо. Я на этом белье с больницы сплю.
Я просто кивнула. Нет смысла спорить — после операции по-женски мама стала капризной, как ребёнок. А мне — ну что мне? Я старшая дочь. Ухаживать — моя обязанность, по их мнению.
Я как раз переворачивала блинчики, когда в прихожей хлопнула дверь.
— Привет, сестрёнка, — раздался знакомый голос. Юля. Конечно.
Я даже не успела ответить, как она уже продолжила, разуваясь на ходу:
— Мне тут мама жалуется. Говорит, ты ей ухода нормального не даёшь.
Я повернулась, даже не выключив плиту.
— Это она тебе сказала? Что я не ухаживаю?
— А что, не так? — Юля поставила сумку на пол и вскинула брови. — Ты хорошо устроилась. Пенсию мамину забираешь, а сама…
— Стоп, — я подняла руку. — Во-первых, мама ходит сама, ей всего 60, это не лежачая больная. А во-вторых, я ухаживаю как могу. Работаю на полставки, бегаю по врачам, готовлю, убираю.
— Конечно, конечно, — Юля фыркнула. — А деньги-то куда идут?
— Я не трогаю её пенсию. Она сама по магазинам ходит, сама тратит.
Юля подошла к маме, стоящей у дверей кухни.
— Мам, собирайся. Будешь жить у меня. Я найму сиделку, если надо. Там и питание, и порядок, и… не это.
Я сжала губы.
— Мам… ты уверена? Правда хочешь переехать?
Мама посмотрела на меня чуть виновато, но кивнула:
— Да. Мне с Юлей будет лучше.
— Хорошо. Как хочешь. — Я отвернулась, чтобы не выдать дрожь в голосе. — Я помогу собрать вещи.
Прошёл месяц. Мама не звонила. Ни разу. Я написала один раз, спросила, как самочувствие — ответ был сдержанным: «Всё хорошо, не переживай».
Но я знала свою маму. И что-то внутри подсказывало — не всё там так хорошо.
В один из вечеров я просто не выдержала. Купила её любимые яблоки, сыр и отправилась к Юле.
Дверь мне открыла сама мама. Только я её еле узнала.
Лицо серое, под глазами круги, губы обветрены, волосы спутаны.
— Мам… ты как?
— Нормально, — отозвалась она тихо, почти шёпотом. — Только голова немного болит. Давление, наверное.
Я глянула на неё в упор:
— Где тонометр?
— В зале. Только… не иди. Там Юля отдыхает. Она злится, если кто-то заходит.
Я не стала сдерживаться.
— Она злится, что ты берёшь тонометр?!
— Не кричи… — мама присела на край дивана. — Я сказать тебе хотела. Ты прости меня. Я не права была. Сгоряча, обиделась. Ты ухаживала, старалась… А я — как будто всё забыла.
— Мам, — я села рядом и обняла её. — Всё хорошо. Я не в обиде. Главное — ты.
— Забери меня, доченька. Пожалуйста.
— Собирайся.
Мы вышли из квартиры тихо, чтобы не будить «отдыхающую». Я поймала себя на мысли, что даже не злюсь на Юлю. Мне просто горько — за маму, за себя, за то, как мы, родные, умудряемся быть такими чужими.
Уже в такси мама крепко сжала мою ладонь.
— Спасибо, — прошептала она.