Я не могу спокойно пересматривать «Вия». Даже сегодня, в 2025-м, когда хорроры давно превратились в аттракцион, где каждая пугалка просчитана, а спецэффекты — как под копирку. Но «Вий» — это другое. Это тревожная пластинка эпохи, в которой даже искусственный страх был настоящим.
Когда ты смотришь «Вия», тебе не просто страшно — тебе неловко. Как будто ты оказался на чужом кладбище среди незваных духов, и всё вокруг как-то не так: хата стоит под углом, свечи горят странным пламенем, а стены, кажется, дышат. Это кино сделано в мире, который ещё сам не понимал, что творит.
Советский 1967 год — полвека Октябрьской революции, торжественные марши, портреты вождей... и вдруг посреди всего этого вылезает фильм про нечисть, про панночку в гробу, про гоголевский мрак, от которого веет настоящей кладбищенской сыростью. Это же был вызов! В стране, которая официально вычеркнула мистику из жизни, на экране вдруг появляется чертовщина во всей своей славе.
И да, фильм и правда сразу окутали слухи — злые, упрямые. Про «проклятую» съёмочную площадку. Про актрис, которые заболевали одна за другой, как будто сама роль Панночки отказывалась быть сыгранной. Завьялова — слегла. Болотова — следом за ней. Что это было: совпадение? Не в том случае, если ты снимаешь кино по Гоголю. Там случайностей вообще нет — всё либо от лукавого, либо на заказ у самой судьбы.
И вот на площадку привозят Наталью Варлей — сияющую звезду «Кавказской пленницы», девушку-комсомолку, спортсменку, которая, как ей казалось, в приметы не верит. А тут — сразу в гроб. Съёмочная группа даже мерки с неё сняла не для костюма, а для того самого ящика, в котором ей предстояло летать.
Жутко? О да. Но это только разогрев.
Атмосфера на съёмках «Вия» сгущалась так же уверенно, как туман над болотом под Черниговом, где и снимали некоторые сцены. Работники — даже те, кто не верил ни в чертей, ни в гоголевский мрак — старались без особой надобности в павильоны не заходить. Бутафорская церковь, из гнилых бревен и увитая полимерной паутиной, выглядела настолько убедительно, что пугала и без актёров.
Кто-то из старших мастеров цеха тогда сказал: «Всё это не к добру». Но снимать было надо — бюджет освоен, планы утверждены. И вот уже в павильоне колышутся на вентиляторном ветру обрывки паутины, а под ногами у Куравлёва резво скачут натренированные чёрные кошки в смешных шапочках с рожками. Да, кто не знал: в этой мистике даже кошки играли с реквизитом. Их готовили так же серьёзно, как и главных героев.
Вообще, про Куравлёва... Он ведь был утверждён на роль Хомы Брута буквально волевым решением Пырьева. Первоначально на роль хотели Вячеслава Невинного — и ведь он действительно походил на «гоголевского философа»: простецкий, крепкий, плотный. Но именно Куравлёв привнёс в персонажа особую нервозность, эту вечную готовность спасаться бегством даже от собственной тени. Ему веришь: веришь, что он может сначала сплясать на ведьме, а потом молиться в страхе под иконой.
И всё это в стране, где официальная идеология как раз утверждала: никакой нечистой силы нет — только социализм, только научный атеизм. Но ведь Гоголь-то знал лучше: в каждом дворе этой страны до сих пор был хотя бы один дом, где крестились и приговаривали «чур меня».
А теперь давайте разберёмся: что пошло не так на этих съёмках? Почему актрисы заболевали? Почему ведьму так и не смогла сыграть ни одна женщина, и её пришлось передать мужику — Николаю Кутузову, который потом, между прочим, начал злоупотреблять спиртным и сбивался с реплик на площадке?
Ирония в том, что всё это происходило в год юбилея революции, когда от нечистой силы должны были остаться только байки бабушек в деревнях. Но стоило Гоголю вернуться на экран — пусть и через призму дебютантов-режиссёров Ершова и Кропачёва — как эти байки зашевелились.
А хуже стало в тот момент, когда «Мосфильм» начал терять терпение. То, что сняли Ершов и Кропачёв, показалось слишком «домашним» для большого кино. Страх, который они выстраивали — на тенях, странных углах, ощущении зыбкости мира — руководство студии решило заменить на зрелищность. Нужно было, как любят говорить до сих пор, «добавить спецэффектов».
И тут в игру вошёл старый мастер Александр Птушко — человек, который умел создавать волшебство на экране. Он до этого снимал сказки про богатырей, подводные царства, чудищ и летающих карликов. Но и он — атеист, советский режиссёр — почувствовал на площадке что-то нехорошее.
Под его руководством картину начали переделывать: старую церковь в павильоне перекроили, сделали её покосившейся, облезлой, будто ей тысяча лет. Свечи — из настоящего воска, с запахом старого храма. Люстру перед финальной сценой специально обсыпали пылью, чтобы когда она падала — клубы этой пыли поднимались, создавая впечатление древнего заброшенного места.
И это было не просто кино. Они снимали атмосферу, которая начинала дышать настоящим страхом. Настолько настоящим, что сами члены группы признавались друг другу: «Неуютно здесь работать». Да что там — даже механический гроб, в который посадили Наталью Варлей для её знаменитого «полёта», начал чудить. Варлей тогда упала — страховка была надёжной, но механизм дал сбой. Её в последний момент поймал Куравлёв. Ирония? Может. Или ещё одно «случайное» совпадение.
Самое страшное, что после выхода «Вия» цепочка совпадений не оборвалась. Начали уходить из жизни люди, связанные с фильмом: Глазырин, Шкурат, Ершов, сам Птушко… Спустя несколько лет вокруг картины образовалась репутация проклятой. Но фильм жил — его смотрели, он собирал аншлаги, его цитировали школьники и пересматривали на чёрно-белых телевизорах.
Так почему же «Вий» до сих пор пугает? Почему у этого фильма такой эффект? Думаете, из-за спецэффектов? Нет. Дело в другом.
Дело в том, что «Вий» пугает не куклами и не бутафорскими чертями — он пугает настроением. Он пугает этой странной смесью советской рациональности и старой народной магии, которая всегда была под кожей страны. Где в одном доме могли висеть портрет Брежнева и иконка в красном уголке. Где ночью всё ещё верили, что от окна лучше отойти подальше — мало ли что там в темноте смотрит.
Гоголь написал «Вия» как анекдот. Да-да, не случайно он говорил, что его задача — «выставить чёрта дураком». Но это смешное в повести — мрачное, зубастое, хохочущее в тишине. И фильм это передал почти идеально. Не случайно самая страшная сцена — это даже не появление самого Вия с его тяжёлыми веками, а момент, когда Хома Брут остаётся один в круге мела, и стены начинают буквально шевелиться вокруг него.
Всё это ведь снимали без цифровых эффектов. Настоящие вороны, настоящие филины, настоящая пыль, настоящая трухлявая церковь. Петух, который кричал по команде — звезда советского кинематографа! Даже собака была «штатным артистом» — Мишка, которого Птушко водил из фильма в фильм. В этом было что-то до дрожи искреннее: они пытались снять мистику в мире, который официально говорил — никакой мистики нет.
И тут, конечно, отдельный разговор про нечисть в картине. Это был цирк, карнавал, страшная ярмарка, где каждый персонаж выглядел так, словно только что вылез из ночного кошмара украинского крестьянина. Лилипуты в роли «нечистых», ухмыляющиеся упыри, губастые вурдалаки, корявые корни вместо рук у самого Вия — всё это делало страх почти ощутимым.
Чем дальше шли съёмки, тем больше сами создатели боялись. В бутафорскую церковь в павильоне старались заходить только в крайней необходимости. А Наталья Варлей спустя годы признавалась: после «Вия» её жизнь изменилась — и не в лучшую сторону. С этого фильма началась череда неприятностей, о которых она предпочитала не говорить в интервью. Суеверие? Пусть. Но это ведь именно то, о чём фильм и был: про границу между видимым и невидимым, между сказкой и страхом, между шуткой и судьбой.
А публика? Публика смотрела и трепетала. 33 миллиона зрителей за год. Тринадцатое место по сборам — «чёртов» номер. Символично, правда?
Этот фильм вообще построен на символах и знаках. В том числе и на знаках времени: это был момент, когда советский человек уже начинал чувствовать двойственность своей жизни. Снаружи — вера в будущее и достижения прогресса. Внутри — страх перед тем, что не объяснить рационально.
И вот тут, посреди всего этого, «Вий» оказался идеальным зеркалом.
Идеальным — но кривым, как в старинном ярмарочном балагане, где в отражении вдруг видишь не себя, а что-то другое, что-то большее… И вот в этом кривом зеркале «Вия» отражался не только Хома Брут, окружённый нечистью, но и вся советская эпоха: с её страхами, двойным дном, скрытой тоской по духовному, по иррациональному.
Никто не скажет это прямо, но фильм оказался настолько живым и страшным именно потому, что снимали его всерьёз — не как безобидную страшилку для подростков, а как настоящее высказывание о том, что человек всегда окружён силами, которых не понимает. Пусть в эти силы уже никто официально не верил, но где-то в глубине души верили почти все.
Даже самый стойкий материалист из съёмочной группы, заходя в павильон, начинал говорить тише, оглядывался. И даже самый скептичный осветитель — тот самый, который утверждал, что «вся эта мистика — для идиотов» — почему-то отказался работать один в пустом павильоне ночью. Актёры признавались: по ночам снились кошмары, и в этих снах странным образом смешивалась бутафория с настоящими страхами.
Да и Наталья Варлей, кстати, совсем не сразу поняла, во что она ввязалась. После съёмок она не раз говорила — да, были травмы, да, были странные происшествия… Но всё это меркло перед настоящей аурой картины. Как будто на площадке открыли какой-то портал — и из этого портала что-то смотрело на них всех.
Но главный вопрос — остался до сих пор. «Вий» страшен или смешон? И ведь в этом — главная магия Гоголя: смеяться над чертом — значит победить его. И фильм эту задачу выполнил на отлично. Его смотрели — и дрожали. Его пересматривали — и хохотали от нелепых рож «нечистой силы». Его цитировали — и боялись обернуться на ночь в зеркале.
Сегодня, пересматривая этот фильм с позиций современного человека, я понимаю: «Вий» — не просто первый советский хоррор. Это манифест эпохи, где страх и смех шли рука об руку. Где над чертом можно было смеяться — но было запрещено верить в него по-настоящему.
И всё равно верили.
Этот фильм, как старая церковь без купола, стоящая на ветру, остался — настоящим. Он до сих пор вызывает ту самую дрожь, когда вроде бы всё понимаешь, а всё равно не по себе.
И, признаюсь, каждый раз, когда смотрю «Вия» — я стараюсь не оборачиваться. Мало ли кто там за спиной...
А чтобы не пропустить новые материалы — напоминаю: у меня есть Телеграм, где всё самое свежее и горячее 👉 CRITIK7