у винно-водочного, застеклённый рай.
день фиолетовый, февральский.
в руке сжимаю ключ. какой? Кастальский.
себя стирает дерево. стирай,
согнувшись в три погибели в закате.
пробило шесть в шестой палате.
по оттепели не сошедший снег
сереет койками с ума сошедших,
сводящих счёты с жизнью, но не сведших.
там я стою, прощальный человек,
у винно-водочного и смотрю, как пламя
из окон — рыжими клоками.
халат на босо тело в самый раз.
мелькнул впотьмах Марии Лазич локон.
усильем воли уползаю в кокон,
чтоб в образы бог весть когда (сейчас!)
мне вылететь — о да! — презревши пыль их.
лечу на опалённых крыльях.
там я стою. я замер, я заме́р
разлома снизу вверх, по вертикали,
до звёзд, что, пробивая гарь, сверкали,
еврей я шеншин, римлянин, шумер,
в той книге, что горит в Александрии,
я фраза вечная, внутри я.
22 сгори дотла. в трубу труба зовёт.
дымится дом, зеваки доят горе,
и гончий их огонь в глазах в повторе
документальных кадров вижу — вот!
нет никакого горя, хорошею,
и гнёт фонарь вдали жирафью шею.
фигура за фигурой, видит Блок,
сгорают шахматы, картины, книги,
я в Шахматово прожил эти миги
задолго до того, как превозмог
и пережил себя — развеян пепел,
и мне легко, хоть я сегодня не пил.
лечу на свет. не мой ли дом горит?
Мойсейка, шапочная ль мастерская?
не знаю что и кто, огнём верстая,
меня как незабвенный текст творит.
в руке сжимаю ключ. какой? Кастальский.
день фиолетовый, февральский.
