Предыдущая часть:
23
Вот уже месяц работает Русанов с Одинцовым в аэропорте Кольцово, а Свердловска так и не видел. Летали без выходных дней - "хватали погоду", пока ещё держалась в этих местах. Жили по-прежнему в гостинице для военных. У Антонины Алексей старался не оставаться на ночь – на случай, если генерал прикажет лететь ему первым, с утра. Да и Одинцов последнее время странно себя вёл, как бы чего не случилось, лучше уж хотя бы ночью быть всем вместе.
Дни становились холодными, но снега ещё не было, местные жители говорили, что ещё рано. И осенних ветров, как в Закавказье, здесь не было - тишина. Только небо с каждым днём становилось всё свинцовее и казалось ниже. Облетали с деревьев последние листья. В воздухе можно было увидеть лишь самолёты, да улетающих на юг журавлей - ни одной бабочки, ни одной стрекозы больше не видно: грустно. И в поле за аэродромом грустно. Там ходили по влажной пахоте чёрные большие грачи. Тоже полетят скоро в тёплые края, как собьются в большие стаи. На склонах оврагов по утрам появлялся белый иней - зима показывала своё приближающееся дыхание.
Полёт к артиллеристам на полигон длился обычно 4 с лишним часа. Первым, как правило, летел Одинцов, потом Русанов. И хотя экипажи не виделись по полдня, тем не менее, надоели в гостинице друг другу. К тому же действовала на нервы и постоянно хмурая погода. Но по вечерам, когда Русанова ещё не было, гнетущее настроение скрашивала луна за окном. На её огромном желтоватом диске чётко выпечатывались голые ветви деревьев, и тогда в номере становилось, словно бы, уютнее и лиричнее. Однако именно в это время Русанов, приходивший от Антонины, начал замечать странности, происходившие с Одинцовым. И без того был молчуном, а тут даже по делу разговаривать ни с кем не хотел. После гибели Михайлова в его глазах появилось что-то затаённое - как застаревшая боль. Русанов вспомнил, что когда он ещё только прилетел сюда, Одинцов ему даже не обрадовался. Вскрыл письмо Дотепного, прочёл и коротко пояснил:
- Пишет, отвечаю за тебя головой. Понял? Ну, и хорошо, что понял. А теперь я - сосну…
Он лёг спать действительно - может, устал после вылета. А его штурман - капитан Воронин - решил продемонстрировать прилетевшим выдержку своего лётчика и нервы.
- Второго, вот такого, за свою жизнь встречаю! - сказал он, и осторожно принялся будить Одинцова. Тот открыл глаза:
- Чего тебе?
- Лёва, сходи отлей, а?
Одинцов сел на кровати, внимательно посмотрел в плутоватое лицо Воронина, сторожкие глаза и, потерев пальцами лоб, поднялся.
- Правильно: схожу… А то потом будет лень.
Когда Одинцов вышел в туалетную комнату, Воронин взревел от восторга:
- Видали! Другой - по морде бы дал, а этот - редкостной души человек! Уснёт, я его для вас - ещё разок…
Сели играть в шахматы. Одинцов вернулся, поблагодарил Воронина за "умный" совет и снова уснул. Воронин выждал немного и опять направился к его кровати. Однако, молча наблюдавший за ним штурман Русанова, Далакишвили, остановил его:
- Слюший, дарагой! Зачэм?..
- Надо, кацо. Сам увидишь!.. - отвечал Воронин.
- Ни панимаю: зачэм нада трогат хароший чилавэк!..
- Поймёшь, генацвале, сейчас всё поймёшь. - Воронин принялся будить своего лётчика.
И опять, открыв глаза, Одинцов невозмутимо спросил:
- Чего тебе, Николай?
- Давай, сыграем в шахматы. С Лёшкой - не интересно…
Одинцов сел и, часто моргая, о чём-то задумался.
- Ладно, чёрт с тобой! - пробормотал он. – Только я - белыми. Не спится, что ли?
- Угу, - буркнул Воронин и, отвернувшись, скорчил для остальных уморительную рожу. Одинцов, расставлявший шахматы, кажется, заметил тоже, но сволочиться не стал, пошёл пешкой от короля.
Минут через 5 Воронин объявил:
- Знаешь, Лёва, не хочется что-то продолжать. Скучная у нас с тобой партия получается.
Одинцов, казалось, изучал наглое лицо своего штурмана.
- Ну, как знаешь, - вздохнул он. - Я тогда - спать… - Даже свиньёй не назвал. А через минуту - уже посапывал.
Теперь восторженно воскликнул Далакишвили:
- Вот чилавэк, а! Кулаком - ни хочит, благородством бьёт!
Воронин заулыбался:
- А вот посмотри, как будет реагировать наш техник… - Он принялся будить своего техника: - Прасолов, вставай!
- А? Што?.. - проснулся техник, угрюмый звероподобный мужчина лет 40.
- Фёдор Семёныч, сходи отлей, а? - ответил ему Воронин.
Прасолов молча поднялся, надел на ноги в кальсонах громадные сапоги и зачем-то полез под кровать. Нашаривая рукой сундучок с заветным инструментом, многообещающе из-под кровати вещал:
- Я те щас "отолью", кобель красномордый! Где у меня тут ключ на 32? Я те щас… нос-то во флюгер поставлю!..
- Во, видали? - возопил Воронин радостно. - Никакого благородства! - И выскочил из номера за дверь.
Прасолов неожиданно добродушно улыбнулся и пророкотал:
- Боится меня. А шкодит. Ну, ничево, я ево ещё проучу…
Так было в первый вечер. Теперь же в их огромном, на 8-х, номере прекратились даже казарменные шутки - Одинцов, не откликаясь уже ни на что, упорно молчал. И Русанову от этого молчания становилось не по себе.
Дни тянулись серые, однообразные. Снега всё ещё не было, но дожди - зачастили. На стенах домов всюду появились тёмные мокрые пятна. Алексей побывал, наконец, в городе, но и город показался ему тоже отсыревшим, мрачным, как большая тюрьма. О тюрьме подумалось, наверное, потому, что специально ходил смотреть, где проходит знаменитый кандальный "сибирский" тракт. Теперь по нему никого не водили и кандалы не звенели, но всё же он показался ему зловещим - и голые деревья вдоль тракта были чёрными, и люди ходили по нему торопливо, словно убегали от кого-то, подняв воротники. Нигде особо не побывав, Алексей вернулся.
Прасолов однажды Воронина всё-таки "достал" и "поучил", но тот всё равно изредка будил Одинцова, не находя себе иного развлечения. И хотя Одинцов по-прежнему поднимался после таких "побудок", чувствовалось, было ему от всего этого скучно - грызла какая-то застарелая тоска, вцепившаяся ему в душу. А поднимался он больше для того, чтобы доставить удовольствие своему, не очень умному, штурману. Однако глаза у него были при этом, как у больной собаки. Далакишвили этого не замечал, по-прежнему восхищался:
- Вот чилавэк, да? Удывитэльний! С такой нэрвой - на сэвэрний полус пасилат можьна! К бэлим мэдвэдям - нэт?..
- А что он там будет делать? - скалил жёлтые зубы Воронин.
- В шяхматы играт, - серьёзно ответил грузин, по-орлиному глядя на Воронина: одна бровь выше другой, громадный нос-клюв, будто окаменел. - Игра - малчаливих любыт.
Одинцов всё слышал, но молчал.
От Прасолова Русанов случайно узнал - Одинцов по вечерам пьёт спирт. Чтобы в ресторан не ходить.
- Зачем же даёте?
- А он - помаленьку принимает, не страшно это, - задумчиво ответил техник. - Червь его точит.
- Какой ещё червь?!.
- Червь, это - точно.
Наконец, всей группе дали выходной. Русанов хотел поехать вместе с экипажем в оперный театр, но Одинцов упросил его пойти с ним в ресторан. Правда, Русанов пробовал отговориться:
- Ну, что в ресторане хорошего? Едем в город!
- Ладно, езжай, - привычно согласился Лев Иванович. - Схожу один.
Аэропортовский ресторан был рядом. Через 10 минут они уже сидели за столиком и, как обычно, молчали. В углу ресторана что-то тоскливое играл музыкальный квартет. Мимо него лениво, по-хозяйски прошёл толстый пушистый кот.
- Вот у кого жизнь! - мрачно позавидовал Одинцов, глядя на удалявшегося кота, плавно поводящего хвостом-трубой. И опять замолчал.
Молчал он, и когда официантка принесла им графинчик и ужин. Только налив в рюмки, сказал, но без оживления:
- Ну, вздрогнем?
Вздрогнули. Слепо потыкали вилками - в грибочки, в нарезанную с луком и уксусом селёдку. По-тетеревиному задумались оба, словно оценивая что-то и прислушиваясь к тому, как зашумело в голове, потеплело в груди.
Кот устроился на дальнем подоконнике и, вытянув вперёд заднюю напряжённую лапу, старательно вылизывал свой полосатый живот. Снова заиграл оркестрик.
Одинцов молчал теперь не от скуки - от, охвативших его, смутных чувств. Сидел, казалось, святой, торжественный. Говорить им после "первой", собственно, было не о чем - вроде бы, даже грешно. Но Русанов всё же спросил:
- Лёва, ты вообще-то - откуда? Где твоя родина?
- Из Феодосии. Старики - погибли в войну, сестра - под Ростовом живёт. На Дону.
- Бываешь у неё?
- Дёрнем ещё?
- Давай.
Они дёрнули. Пофукали. Одинцов уже не кривился. И не закусывал - курил. Перехватив удивлённый взгляд Русанова, проговорил с улыбкой:
- Ты - хороший парень, Алёша. Ты закусывай, ешь… А я… - Он махнул рукой. - Алкоголиком становлюсь.
- Зачем же? Если знаешь.
- А зачем всё?
- Что - всё?
- Не понять тебе. "Брамс" - понимал. Он понимал! Правда, тоже - не одобрял. Но - хоть понимал! - Одинцов помолчал. - Любил я мальчишкой на море смотреть. Корабли - приходят, уходят. Особенно – когда уходят. Взял бы и полетел чайкой за ними - за горизонт.
- Зачем?
- Так. Влекло… Наверное, от скуки, сам не знаю теперь. Моряком хотелось… Чтобы новое всё - берега, люди. Вздрогнем?..
Русанов пить не захотел больше, и Лёва "вздрагивал" один. Но - не пьянел: держался на одном уровне. Да и глаза были синие, умные. По лицу, казалось, пробегали какие-то тени - будто изменчивое прошлое скользило там треугольными парусами. Наконец, сказал:
- Теоретически - всё правильно. А вот жить - тошно. Можешь ты это понять?
- Что - правильно?
- Всё. Каждый день доказывают по радио. А зачем - доказывать? Зачем, я спрашиваю? Что изменилось после смерти тирана Сталина? Ну, арестовали Берию, а фашизм-то продолжается…
- Женился бы ты лучше, пропадёшь ведь за такие слова!..
- Поздно мне.
- В 30 - это поздно?
- А может, я импотент. - Лёва нехорошо рассмеялся. - Один мой знакомый говорил: "Импотент - потому, что пью. А пью - потому, что импотент". Заколдованный круг, понимаешь?
- Ну, а сам, почему пьёшь? Из-за того, что твой экипаж в войну…
- Было. Но быстро перестал. А потом - опять начал. Задумался как-то, вышло - жизнь у меня - бессмысленная. Вот тогда уже начал по-настоящему, можно сказать.
- А почему - бессмысленная?
- Жрать? Спать? Деньги копить? Много в этом смысла?
- Ты теперь - даже разговариваешь редко.
- А о чём говорить? С кем?..
- У меня тут знакомая есть… По мыслям – ну, прямо сестра тебе! Всё как-то навыворот…
- Не знаю. Все - врут, чего-то хотят. Сами не знают, чего.
- А ты?
- Что - я?
- Ты сам - чего хочешь? Как Омар Хайям? Всё бессмысленно, пей вино?
- А-а. Нет. Чтобы люди - жили искренно.
- Вот и моя знакомая - тоже за искренность. Только она у неё - странная какая-то. До неприличия доходит.
- Нет, жить надо прилично. Но у нас - даже молодёжь одержима только одной целью - личным успехом.
- Что же в этом плохого? По-моему, и во всём мире так, для человека - это естественно.
- Нет. Если к успеху - любой ценой, это не естественно! Это вот и толкает всех к рвачеству. Готовы своего же товарища на чужой кишке повесить, если это будет связано с достижением личного, понимаешь?
Русанов, находясь под хмельком, восхитился:
- Ну, брат, ты такие мысли снимаешь с извилин, прямо Папа римский!
- Это - не мысли, Лёша, констатация фактов. Мещанство - погубит у нас всё, сожрёт когда-нибудь с потрохами всё государство!
- Почему так думаешь?
- Нигде больше нет такой тяги к грабительству, накопительству, как у нас. А знаешь, кто задаёт тон?
- Ну?
Одинцов показал папиросой на потолок:
- Вот где у нас бесконечная жадность, оттуда идёт.
- А факты?..
- На каждом шагу. Где ещё такая жестокая эксплуатация людей и так мало выделяется средств на улучшение условий труда?!
- Да ты что?! У нас же бесплатная медицина, модернизация везде!
- Откуда тебе это известно? - уставился Одинцов. - А я сам видел, в каких условиях работают сталевары на подаче агломерата в "Азовстали". Там дышать нечем! Слыхал личные рассказы горняков - какие условия на рудниках! Мо-дерниза-ация!.. - передразнил он. – А медицина… Да ну тебя, телёнок ты ещё! - И замолчал.
Опустив глаза, Алексей спросил:
- Ну, и какой же выход? Вот ты - чего хочешь?
- Лучшей в мире гуманности, - едко ответил Одинцов, - о которой кричат нам по радио.
- Ну, зачем так, я же тебя - серьёзно…
- Не надо, Лёша, серьёзно - хватит. - Одинцов усмехнулся. - Я - демобилизоваться хочу. Чтобы рыбаком, в какую-нибудь артель… на тёплом море.
- Зачем?
- Что ты заладил: зачем, зачем!.. Чтобы радио по неделям не слышать! Не видеть своего импотентного поколения!
- Чего-чего? Это почему же оно…
- Сколько летал, ездил, сколько городов, деревень перевидал - не счесть! И везде - всем тошно. А самое ответственное поколение - даже подняться не может, молчит.
- Война же была, разруха.
- Хорошо ещё, есть что воровать. На этом многие у нас только и держатся.
- Сколько мы ещё здесь пробудем?
- Не знаю, - Одинцов пожал плечами.
- До`ма - на реактивные собираются переходить.
- Догонишь потом, дело нехитрое. Да и раньше следующей весны - теперь уже не начнут: поздно.
- А тебе - разве не хочется?
- Мне - всё равно. Я, вернёмся, рапорт подам. Уволюсь к чёртовой матери!
- А почему они тебя сами… до сих пор?..
- Не выперли? - Одинцов опять невесело усмехнулся. - Сергей Сергеич всё заступался. А потом - я ведь тихий, беспокойства от меня - никому. Ну, и терпели. А Лосев - может, из жалости или сочувствия, Бог его знает. Все понимают: преследует меня власть - ни за что. А изменить это - никто не может. Надоело.
По дороге в гостиницу Одинцов привычно молчал. Молчал и Русанов, чувствуя, как нагнал ему Одинцов в душу копоти своей правдой. Ведь и сам живёт в стране рабов.
Экипажи из города ещё не вернулись. В гостиничном номере как-то по особенному показалось просторно и пусто. Русанов закурил и, чтобы не молчать, рассказал Одинцову о своей встрече в Куйбышеве с Женей. Вздохнул:
- Даже адреса не знаю, понимаешь. Вот как бывает. Да ещё чуть не разбились в тот день под Гумраком. Ничего ещё в жизни не сделал, не совершил!..
Одинцов долго молчал. И так и не сказав ничего, начал медленно обуваться. Потом, уже надев на себя меховую куртку и стоя перед Русановым, неожиданно длинно подумал: "Наверное, разлучённые влюблённые - всё-таки соединены какой-то живой нитью. Стоит выпустить одному свой конец, и любовь оборвётся. Надо написать об этом стихотворение. А "нить" - это письма…"
Вернулся Одинцов лишь под утро и завалился спать. Русанов ещё не видел его таким пьяным. И чтобы не подводить его, полетел вместо него первым. А потом, после обеда, полетел ещё раз - за себя. Одинцов всё ещё спал…
Как на грех, начала портиться погода. Пошёл реденький снежок, перестал. Небо серой ватой облаков опустилось почти на самые крыши домов, звуки глохли. Алексей не сразу даже сообразил, о чём штурман ему говорил, когда они шли из столовой опять на аэродром. А Далакишвили угрюмо повторил:
- Лоша, можит, нэ нада ищё раз, а? Сматри, пагода какой! Ти уже бил чэтирэ часа за штурвалом, и ищё чэтире, ти что - лошадь, да?
- Ничего, Тенгиз, слетаем как-нибудь, авось не надорвусь.
Больше об этом не говорили, сели в кабину, и Алексей запустил моторы. Выруливая на полосу, он увидел Воронина. Тот помахал, и Алексей, поняв, в чём дело, кивнул ему: "Не беспокойся".
Снова посыпался лёгкий снежок - реял в спокойном воздухе. Но Алексею показалось, что облачность чуть приподнялась, стало вроде бы светлее и не так давило небо. Он дал полный газ, отпустил тормоза и пошёл на взлёт. В глаза привычно понеслась серая лента бетонки.
После отрыва - только успел убрать шасси и закрылки - самолёт влетел в облачность. Алексей посмотрел на высотомер – 180 метров. Минимум, при котором он имел право летать, не менее 250 метров от земли для нижней кромки облаков. В кабине стало сумеречно, и он прилип глазами к авиагоризонту. Однако уже через несколько минут Алексей стал бояться верить этому прибору - всё время казалось, что самолёт летит с правым креном, что у самого выгибается шея, перекосились плечи. Вот-вот, и машина перевернётся…
Однако прибор не показывал крена. На вариометре – набор 3 метра в секунду. Всё было, как надо, курс не "плыл", значит, и крена не было, самолёт не разворачивался - просто иллюзия вращения. В слепом полёте с лётчиками такое случается нередко. Алексей понимает это, пытается взять себя в руки. Знает, чтобы не перевернуться в облаках, надо верить только приборам.
Самолёт начинает мелко потряхивать, на козырьке кабины появляются красивые новогодние кристаллы. А потом стало потряхивать и винты, и штурман испуганно закричал:
- Обледенений, Лоша!
Алексей протягивает руку к тумблеру антиобледенительного устройства, включает его. Над козырьком кабины появляются голубые волнистые струйки – будто дым. Это "дворники" размазывают по прозрачному плексу спирт, который интенсивно испаряется и не даёт образовываться льду на поверхности плекса. Однако кристаллики льда всё-таки потихоньку прибывают, прибывают.
Винты, на которые тоже подаётся спирт, уже не трясёт, но скорость набора высоты резко уменьшилась. Значит, обледенение с изменением высоты всё ещё не прекратилось, и самолёт отяжелевал ото льда на фюзеляже, на плоскостях. Надо увеличивать мощность, и Алексей прибавляет обороты и снова пытается скрести высоту. На высотомере у него 2000 метров, а облачность не кончается.
Вот и 3000. Всё та же плотная, сумеречная пелена в кабине. Солнце не просвечивается. 4000 - не просвечивается. Не проходит и иллюзия крена. От непрерывного желания выпрямить шею болят уже шейные мышцы. 5000 - темно. К горлу подкрадывается тошнота и начинает казаться, что скоро не хватит сил сопротивляться тошноте, выгибанию шеи, и тогда самолёт перевернётся: не до солнца же пробивать!
Высотомер показывает 6000 метров. Солнца всё нет - плотные облака. Термометр в кабине остановился на отметке минус 23 градуса, а на лице пот. Хорошо хоть обледенение кончилось, могли рухнуть тяжёлой глыбой льда вниз.
- Командир! - зовёт радист. - Нет связи с землёй. Антенна за бортом - на ледяную верёвку похожа!
Русанов тоже давно не слышит землю, значит, и на его радиостанции антенна точно такая же. Только радист свою - видит, у него кабина открытая, а тут – не посмотришь, да и нельзя взгляд оторвать от авиагоризонта. Поэтому лишь равнодушно подумал: "Ну, и хрен с ней, с антенной! Выбраться бы из облаков, на солнышко, там и антенна "отойдёт": влажность исчезнет, и лёд налипать перестанет, а тот, что уже есть - сорвёт встречным потоком".
Набрали 7000 метров - всё равно облака. Русанов понимает, теперь и вниз уже вернуться нельзя: вдруг здесь, над тайгой и сопками, облачность до самой земли, да ещё и со снегопадом? Пробивать облака вниз можно только над аэродромом, по специальной системе. Там и диспетчер, связь с ним. Но теперь он далеко.
Продолжая скрести высоту, Алексей желает лишь одного: скорее бы на свет, на солнышко! И тут его обжигает ужасная догадка: "А вдруг облачность - тысяч до 12-ти?! Такой потолок - не для поршневого самолёта".
Облака начали слегка светлеть только после 7600. Значит, скоро чистое небо, солнышко. И полигон скоро. Там сидят возле радиолокационных прицелов артиллеристы и ждут, когда появится "цель", чтобы обстрелять её. Им наплевать на облака, "цель" на прицелах, которые они испытывают, видна и за облаками - у них там экраны. Так что определят и скорость, и курс, и высоту. Вот техника пошла! Сама обнаружит, сама наведёт грубо стволы - останется лишь чуть скорректировать операторам, - и огонь!
Натужно гудели моторы, но без перебоев, ровно. Машина еле скребла высоту - полметра в секунду. И, наконец, облака разорвались - над головой сверкнуло ослепительное солнце, и самолёт будто рвануло с места вперёд: он понёсся над снежным полем облаков, словно аэросани. Высота была 8100. Скорость, потому что облака были рядом, ощущалась физически - под крыльями мелькали "сугробы". И оттого, что появилось ощущение движения, и над головой было яркое солнце, на душе стало легко и весело. И хотя всё ещё болела от напряжения шея, хотелось смеяться и петь. Земля находилась где-то далеко внизу, под слоем облаков, но было уже не страшно, а лишь удивляло: "Нужно же, такой слой "ваты"!.."
Сквозь оголившуюся ото льда антенну начал слабо пробиваться голос полигона. У радиста по-прежнему связи не было.
Продолжение: