Предыдущая часть:
21
В кабинет партийного бюро полка вошёл сначала высокий и пожелтевший за последние дни капитан Волков. За ним, сутулясь, не глядя членам бюро в глаза, проник, словно в щель, угрюмый Шаронин. Оба молчали, одними кивками поздоровались, прошли к стульям, стоявшим вдоль стены.
- Капитан Волков! - резко сказал Дотепный, поднимаясь. - Так кто бомбил буровиков 2 года назад?
Волков поднялся, несколько секунд молчал, морща лоб и шевеля при этом рыжими бровями, а потом ровно и, казалось, спокойно, ответил, глядя на противоположную стену:
- Мой экипаж, товарищ полковник. Виноват.
- Вы об этом узнали ещё тогда или недавно?
- Штурман доложил мне сразу, как только бросил первую бомбу.
- Почему же вы не признались в этом?
- Боялся ответственности, товарищ полковник, - твёрдо продолжал отвечать Волков. Бледность и желтизна у него на лице прошли, сделался красным. - А теперь… - он помедлил, - штурман предупредил меня, что уже признался во всём. - Волков даже не повернул головы к Шаронину, будто того и не было для него больше.
- Так, - произнёс Дотепный, переводя взгляд на Шаронина, опустившего голову, - всё ясно. Вы, Шаронин, - добавил он, - можете идти, партийному бюро вы больше не нужны.
Шаронин поднялся:
- А как же… как же со мной?
- Вы - беспартийный. С вами будет командование разбираться. Вероятно, - Дотепный помедлил, - уволят в запас. Это ещё не крушение. Можете начать всё сначала - честно трудиться. Что я вам ещё могу сказать?
- Ясно. Разрешите идти?
- Да.
Шаронин вышел, и Дотепный, взглянув на парторга, спросил:
- Вы что-то хотите сказать?
- Я хочу сказать… - Тур замялся. - Я хочу сказать, - продолжил он дребезжащим от волнения голосом, - что случай с экипажем капитана Волкова – особый случай.
- Ещё бы! - пробурчал Дотепный.
- Вернее, не случай, - поправился Тур, краснея щеками-ягодицами, - а вопрос с капитаном Волковым. Во-первых, люди честно во всём признались. Во-вторых, капитан Волков - отличный офицер.
- Да ну?! - деланно удивился Дотепный.
У Тура напряглась бычья, короткая шея:
- … отличный лётчик, и…
Дотепный больше не перебивал парторга - решил дослушать. Но, слушая, разглядывал его в упор, с близкого расстояния - вислый мощный нос, крупные прокуренные зубы, откормленный зад. Парторг это чувствовал и начал сбиваться. А кончил свою путаную речь совсем тихо:
- … и в-третьих, за давностью времени - 2 года прошло! - я думаю, можно ограничиться более мягкими мерами. - Он сел, привычно отвалив тяжёлую губу.
Тогда Дотепный обратился к нему впервые с нескрываемой угрозой:
- Товарищ капитан, а вам не кажется, вам - парторгу, что ваша собственная линия поведения – несколько странная? Или вам - как это вы любите - всё равно: в пень колотить, лишь бы день проводить! Вот и выходит: один негодяй везёт на самолёте картошку, и валит потом все беды на другого лётчика. А у парторга - продолжает числиться хорошим человеком! Другой… - Дотепный отёр побагровевшее лицо платком, - бросает на людей бомбу, и тоже считается у парторга отличным офицером! Выступает на могилах товарищей. Клеймит молодого парня за то, что тот без разрешения погонял подлеца по ночному гарнизону - и опять считается отли-и-чным офицером! Что же тогда такое - "отличный офицер"? Что вы понимаете под этим термином? Не странно ли всё это? - И не дожидаясь ответа, продолжал: - Из-за негодяя увольняют из армии действительно хорошего и нужного человека. А этого, видите ли - надо судить помягче. Нет уж, голубчики! Считайте, что за давностью времени и так слишком повезло: не будет судить трибунал. А уж в остальном - не взыщите!
Тур молчал, испуганно озираясь. Вместо него глухо заговорил Волков:
- А я - ничего и не прошу, товарищ полковник. Если виноват - судите по всей строгости.
Дотепный оборвал:
- А вы что же - сомневаетесь в этом?
- Нет, но, если возможно ещё прощение, - поправился Волков, - я всю жизнь готов искупать свою вину честной и безотказной службой на благо Родины!
- А я тебе - вовсе не предлагаю выбора! – снова оборвал Дотепный капитана. - Любил шкодить, люби и вылизывать за собой!
- Виноват, товарищ полковник.
- Именно - виноват. И ответишь за всё сполна. Партбилет - придётся сдать! С армией - распрощаться. Ты одно только правильно тогда на собрании сказал: в армии идёт очищение от всего случайного и наносного. И будь уверен: оно - произойдёт. Ишь ты, "признались" они!.. - Дотепный усмехнулся. - Кто признался? Признался - бывший когда-то коммунистом - Шаронин! А этот, - Дотепный ткнул пальцем в сторону Волкова, - только запугивал его. "Отличный" офицер!.. Подлец он, а не офицер. - Дотепный сел. - Решайте, товарищи, устал я с этими типами разговаривать.
Решать было нечего, проголосовали за исключение и постановили ходатайствовать перед командованием об увольнении из армии. Волков вышел с заседания бюро без былой выправки - раздавленным, сникшим. Игра в "чистосердечное раскаяние" не удалась.
После его ухода члены бюро продолжили свою работу. Капитан Крашенинников выступил с резкой критикой в адрес парторга и напомнил всем, что срок его полномочий истёк, что пора проводить перевыборы. Капитана дружно поддержали, и, крепкий на вид Тур, растерялся. Не сумев найти себе даже оправдания, он быстро запутался от свалившейся на него неожиданности и умолк.
На этом бюро свою работу закончило.
- Пашенька, что с тобой? Лица не тебе нет.
- Ничего, ничего, мы ещё посмотрим!.. – бормотал Тур, расстёгивая китель так, что отлетела и закатилась куда-то медная пуговица. - Хрен калёный камень возьмёшь голыми руками!
- Да что случилось, Паша? - испугалась Любовь Архиповна не на шутку, прижимая к груди пухлые руки.
- Дай водки, Люба! Там… в буфете, на второй полке… Ничего, ничего, - пыхтел он, наливая водку в стакан. - Огурчика принеси, огурчика!..
- Паша, ну, ты можешь сказать или нет?! – Любовь Архиповна подала мужу солёный огурец и смотрела на него испуганно и с обидой одновременно.
- Уф-ф! - выдохнул Тур. Потряс щекастой головой, захрустел огурцом. - Партбюро сейчас проводили. Волкова - под корень! Шаронина - тоже. До меня теперь добираются.
- Да ты-то тут при чём? - искренне удивилась жена.
- Ничего, Любушка, ничего! Не пропадём и мы. Хорошие огурчики, дай-ка ещё! - Тур схватил бутылку, торопливо налил в стакан снова и хватанул одним духом. Грудь, казалось, опалило огнём. Расстегнув рубаху, потирая под сосками рукой, он продолжал, как заведённый твердить: - Ничего, выкрутимся! Не из таких положений выходил…
- Да как же всё было-то, Пашенька? Почему?
- А, долго рассказывать. Одно ясно - примутся теперь, суки, за меня. Ну, да не так просто всё - не успеют. Академию-то - я кончил?
- Кончил, Пашенька, кончил.
- До пенсионной выслуги - мне ещё далеко?
- Ой, много ещё, Пашенька!
- Вот и не будем ждать, когда испортят все характеристики. Я с таким высшим образованием и в гражданке не пропаду - не-ет! Только и видели они меня тут. Хотят перевыборов? Медведева на моё место? Пусть выбирают. А я - в госпиталь! Язвочку свою припомню…
- Так ведь нет её у тебя, Пашенька! Вон как водку-то…
- Завтра же и лягу, - не слушал Тур жену. – Нет язвы, зато есть там нужный мне врач! Спишусь по болезни, пусть тогда они выкусят у меня… Пока то, да сё - я уж им рапорт подам. Даже рады будут. Лосев – знаю - подпишет сразу. На "майора" - не захотел аттестовать, сволочь! А ведь - положено после окончания академии. Век я у него тут в капитанах просижу! Да ещё и анкету загадить может, я это понял. Чего же тянуть резину? Какой смысл? Уйду сам, пока чистый. А там - хо-хо: не пропадём!..
- Ну, и куда же мы?..
- Только в город! К тебе на родину поедем. Ты - поступишь учиться в институт. Я - с моим академическим ромбиком, да такой анкетой! - как минимум в райком устроюсь. А то и в горком. И тебя помогут пристроить на какой-нибудь факультет, где у них блат есть.
- Хорошо бы…
- Всё я по дороге обдумал, всё обмозговал! Да я и в отпусках времени не терял - есть связишки! А друзья, где хочешь, помогут. Начну в райкоме или в горкоме - с инструктора. Это не по колхозам мотаться – в городе! Там я быстро пробьюсь. Большинство ведь без образования, даже завотделами, я же знаю!
- Ой, Пашенька! - Любовь Архиповна всплеснула руками. - Ехать-то - на зиму глядя придётся!
- Ничего. Ты вот что… Мебель - что похуже - начинай уже теперь потихоньку распродавать. Ну, а всё хорошее - чешскую посуду, сервизы - не тронь. Может, придётся кому-то ценный подарок сунуть? В общем, самим пригодится.
В доме Волковых тоже шёл разговор, но в отличие от семьи Тура, не мирный. Хотя начинался с жалоб подвыпившего хозяина:
- Таня, я выпил, но ты - должна всё понять… На бюро постановили: всё - мне крышка! Ничего не помогло. Шаронин слюни распустил, идиот, и всё погубил. Валерка - спит?
- Спит.
- Вот, - Волков подвинул жене стул, - садись, слушай. Никто я теперь на время: придётся всё с начала… Но ты - не бойся этого, так будет недолго. Одно плохо – партбилет отберут. Но тебя я - в обиду не дам. Материально - всегда обеспечу. Есть одна неплохая идейка…
- Не стоит беспокоиться, Игорь. - Татьяна Ивановна поднялась. - Я никуда с тобой не поеду.
- Как это не поедешь?! - Он поднялся тоже.
- А зачем? Я ведь не люблю тебя, и ты - это знаешь.
- Но его же нет больше, нет!
- Всё равно. Ты подозревал меня, когда я не была ещё виноватой перед тобой, ни в чём! Я не могу этого ни забыть, ни простить. Своими оскорблениями ты убил во мне всё, сам!
- Таня, Таня! У нас же Валерка, Танечка! Я люблю тебя, всегда любил, ты тоже это знаешь!
- Не надо сцен, Игорь, встань! Не надо теперь хоть этого…
- Таня!..
- Я не только не люблю тебя – ну, поднимись же! – я ненавижу тебя. Бессердечный, фальшивый!..
- Ах, даже ненавидишь, сука?! Фальшивый?.. Ну, я тебе, б...., покажу-у!..
- Не смей! Это - я сказала про ваше бомбометание! Будет хуже, если ты…
- Ах ты, тварь! Ну, какая же ты тварь!.. – Он двинулся к ней. Тогда она схватила со стола большой и острый кухонный нож.
- Не подходи!..
- И ты… смогла бы?.. - Он в изумлении остановился.
- Не подходи!.. Я - ударю себя. А тебя - посадят…
- Дура! С голода пропадёшь! Кто ты, кто?! Забыла, а? Манекенщица! Я в Москве тебя… из магазина взял!
- Я - не просила тебя об этом, сам умолял - на коленках!
- Кем будешь?.. Шлюхой - одна дорога!
- Тебя - это не касается!
- Касается! У тебя - нет специальности, ты же моего сына погубишь!..
- Успокойся, меня - уже берут на работу, в штаб. Проживём.
- Ду-ра! Ты - ещё пожалеешь… Дура!
- Никогда! Утром - я ухожу…
22
Физические муки Русанова закончились к его удивлению на другой же день после прилёта на аэродром Кольцово. Утром он доложил о своём прибытии генералу Углову, приехавшему в аэропорт на воинском газике из Свердловска, тот выдал ему полётные карты с маршрутом на север, проинструктировал и велел готовиться к вылету. Пояснил, прощаясь:
- Дня через 2. А пока - отдыхайте тут, изучайте район полётов по карте. Остальное, подробности предстоящей работы - вам расскажет старший лейтенант Одинцов. Он уже освоился здесь, будет вашим командиром. - Генерал протянул Алексею руку.
Аудиенция была окончена, можно было сходить в парикмахерскую постричься, подправить усы и начинать знакомиться с обстановкой. Однако знакомиться не пришлось. В парикмахерской, что находилась возле гостиницы для военных, где поселились оба экипажа, всё произошло настолько стремительно, что Русанов и потом удивлялся не раз, ошеломлённый произошедшим.
- Ну, товарищ лётчик, что будем делать? И стричься, и бриться, да? - спросила невысокая, рыжая, как солнышко, парикмахерша, когда он сел в её кресло.
Алексей потрогал пальцами щёки и согласился:
- Да, пожалуй, и то, и другое.
- Поняла. Значит, сначала - "полечку", так?
- Верно. - Он улыбнулся. - И усы немного ножницами…
"Рыжая", как мысленно окрестил парикмахершу Алексей, озарилась:
- О, какая у нас у-лы-бка хорошая! Какие лермонтовские усики, ну, прямо шёлк! - И набросив на его плечи белую пелерину, с чувством прижалась к его щеке своей огненномедной головой.
Алексей почувствовал, как мгновенно возбудился, запрыгало в груди сердце, и молоточками застучала в виски кровь. А она, будто и не произошло ничего, начала стричь. Потом брила. Подравнивала усы. А когда дошло до компресса на лице, прижала его голову к подголовнику кресла и к своей груди, и так нежно стала гладить его щёки, что Алексей загорелся опять. Тогда она склонила своё лицо к его уху и жарко прошептала:
- Приходи в 2 часа на почту - вон, напротив окна сзади. У меня смена - придёшь?
Он кивнул, и сам увидел свой маковый цвет в зеркале. Она, ловко продолжая массаж, снова склонилась к его уху:
- Я тут недалеко живу. Посидим, да?..
Он опять кивнул. И не обращая уже внимания на свой жар и сильные толчки сердца - пойманным голубем дёргалось где-то под рёбрами - принялся рассматривать в зеркале её лицо. Слегка курносое, свежее от пунцовости, оно было обычным. Красивы были только глаза, блестевшие крупными полированными каштанами. Взгляды их понимающе встретились и радостно досказали то, что не могло быть сказано вслух.
От ломотного желания ему стало даже больно внизу, и он не мог к тому же, как ему казалось, подняться - всё увидит другая парикмахерша, постарше и в очках. Стесняясь её, он думал: "Как же быть теперь?.. Не поможет и френч…" Но выручила "Рыжая". Сообразив, в чём дело, хорошея от своей радости, она опрыскала его шипром ещё раз, намеренно попала ему в нос, там закрутило, как перед чиханьем, и всё внизу у него прошло. Он поднялся.
Уже на улице с удивлением думал: "Как она угадала, что я соглашусь на её предложение? А если бы отказался…" И тут же испугался, осенённый страшной догадкой: "А вдруг - заразная?!" "Нет, парикмахеров, как и работников столовых и магазинов, проверяют врачи". И успокоился. Смущало лишь, что женщина была старше его: "Уже лет 30, наверное. И - коренастая какая-то, маленькая…" Алексей закурил и успокоил себя окончательно: "Да ладно, схожу пару раз. Какая разница, сколько ей лет, когда столько месяцев был без женщины! А потом - только ты меня, "Рыжая", и видела!.."
Но потом, когда уже между ними всё произошло, и они блаженно отдыхали в её кровати напротив огромного трюмо, он решил не бросать её - зачем? Кому от этого польза? И вспомнив про своё удивление, как она угадала, что он пойдёт к ней, спросил:
- А почему ты решилась в парикмахерской так заговорить со мной?
- А я сразу чувствую мужчину, если он мне нравится: пойдёт или нет? Ну, а тогда уже - напрямую, без хитростей. Во время массажа не трудно всё выяснить.
- А если ошибёшься, и он не согласится? - спросил Алексей.
- На такой случай - у меня шутка есть наготове. Но пока - ещё не было осечки.
- А у тебя… много было?
- Зачем тебе? - Она зло усмехнулась. - Не жениться же собираешься!
- А ты бы пошла?..
- Молодой ты для меня. Был бы постарше - пошла. А знаешь, почему?
- Нет, не знаю.
- Мужчина и женщина могут быть счастливыми только в одном случае: когда подходят друг другу биологически. Ни красота, ни богатство, ничто не поможет, если не будет влечения друг к другу.
- Что же по-твоему, общность взглядов, интересов - ничего не значат, что ли?
- Ни-че-го! Ровным счётом - ничего. Только влечение. Да такое, чтобы не оторвать друг от друга. Это - как 2 родные половинки от одного яблока. Есть - будет счастье, нет - ничего не будет. Понял? Но это очень редко случается.
- А как узнать, моя это половинка или нет?
- Я, например - сразу знаю: "мой" это мужчина или "чужой". Этого не объяснить, надо чувствовать. Женщины в большинстве это чувствуют: "свой" или "чужой" перед нею. Даже цвет волос, кожа играют роль. Бывают случаи, когда мужчина не подошёл женщине по-настоящему только потому, что он блондин, а не брюнет. Или же у него славянский тип лица, а ей нужен - другой, восточный.
- Выходит, что я - "твой" только потому, что русый и славянин?
- Не только. Ещё и характер должен быть славный. Но, кто встретит свою половинку во всём, тот будет счастлив до гроба.
- А вот один мой товарищ, постарше меня тоже, говорил, что срок любви - 4 года, потом она проходит. И знаешь, отчего? Оттого, что один из двух вперёд прочёл другого, как книжку, и потерял после этого интерес.
- Нет, я с этим не согласна. Если биологические поля у мужчины и женщины притягиваются друг к другу, то уже всё, влечение у них не пройдёт. Ну а если люди женятся, не понимая этого, тогда, может, и "книга", не знаю.
"Значит, по её теории, для меня моя половинка - только Ольга?" - подумал Алексей, вспоминая, как Ольга кричала и плакала, что они созданы друг для друга. Вслух же спросил:
- Откуда ты знаешь всё это? Ещё и замужем не была, а судишь!
- Кто тебе сказал, что не была? Была. Но больше - не хочу!
- Почему? Не понравилось, что ли? Или не та половинка?
- Та, но муженёк-то меня и развратил, не тем словом будь он помянут! Правда, я не жалею теперь - совсем другой мир мне открыл, которого я, может, и не узнала бы без него. Но, с другой стороны… - Опять меняясь в лице, на этот раз подобрев, она замолчала.
Но он подтолкнул:
- Что - с другой?
- А тебе это интересно?
- Ну, всё-таки… Не чужие теперь, не спрашивал бы.
- Вот за это - спасибо. - Она улыбнулась. – Тогда слушай. Аборт он заставил меня сделать, когда мы поженились. Мы с ним в художественном тогда учились в Москве, жили в общаге. Он старше меня шёл на 2 курса: я была на 1-м, он - на 3-м уже. После аборта выяснилось, что детей у меня – уже не будет. Сказала ему об этом. Вроде бы огорчился, а потом - раз детей, мол, не будет - принялся меня развращать. До сих пор жалею, что ребёнка не будет. А с другой стороны, мне и такая жизнь по душе: ни от кого не зависишь, выбирай себе, кого хочешь. Из меня всё равно ведь не получилось бы матери семейства - сама это поняла потом. Вот мой Серёга-то, видно, тоже угадал это во мне: сам такой.
- Что - это?
- Ну, то, что я - "бэ" от природы.
- Зачем ты так?!. - вырвалось у Алексея с глубокой укоризной. Она опять изменилась:
- Не нравится, да? - И смотрела на него, будто изучала - с блуждающей на губах усмешкой. - Ладно, не буду.
- А как он тебя развращал-то, собственно?
- Ты же стыдишься всего! А - спрашиваешь. – Теперь укоризна звучала в её голосе.
- Ну, извини, не буду. - Алексей смутился.
А она обиделась:
- До чего все любят девственниц, чистоту! А всё же интересно: что делают с девочками кобели! - Лицо её горело от гнева.
Он опять извинился:
- Хватит тебе сердиться, не думал я тебя поддевать. Просто вырвалось…
- А отчего вырвалось-то? От любопытства ведь?
- Так и что? Разве я - не человек?
- Хорошо, хоть святого из себя не строишь: человек, как все, сознаёшь. - Она чмокнула Алексея в губы. Усмехнулась: - Всем интересно, чего там!.. Вот и мне было интересно, когда согласилась сыграть в "подменку" с одной семейной парой. У них тоже детей не было, и к разводу шло. Ну, и попробовали. Мне это - ужас как понравилось! А когда развелись…
- А чем понравилось? - перебил он.
- Остротой ощущения. Знаешь, какой азарт был!..
- Не знаю, не пробовал.
- А я - до сих пор этого забыть не могу!
- Зачем же разводились тогда? Продолжали бы играть в эти свои игры…
- Да нет, развалилось всё не из-за меня. Серёга мой - закончил тут институт и уехал, один. Та пара - тоже распалась. Жить на одну стипешку было трудно, да и настоящего художника из меня, поняла, не получится. Афиши для кинотеатра рисовать за 600 рублей в месяц? Ездить на этюды голодной? На воздухе жрать сильно хочется!.. Взяла и бросила всё.
- Ты - отчаянная! - восхитился он.
- Вот с отчаяния и началось всё. Была у меня там, в Москве, подружка одна - парикмахерша. От нечего делать, принялась как-то учить меня - когда капризных клиенток не было. А у меня - прямо художественный талант открылся. Бабы ко мне так и попёрли "за красотой"! В Свердловск к матери я вернулась уже уверенной в себе. Потом стала работать здесь вот, в Кольцове. Эту квартирку - я себе ножницами выстригла!
- Как это?
- А так. Скопила денег, дала хорошую взятку, кому надо, и вот живу 4-й год уже. Знаешь, сколько я в месяц на бабах, да на молодых парнях зарабатываю?
- Сколько?
- До трёх тысяч в месяц, а то и больше.
- Больше меня… - удивился Алексей.
- У меня вся местная знать записывается на очередь! Каждый потом трёшницу, а то и пятёрку оставляет сверх прейскуранта. Да ещё из Свердловска приезжают клиентки - заранее по телефону договариваются с мадам Антониной! Я без дела тут и минутки не сижу.
Алексей улыбнулся:
- У тебя, действительно - не жизнь, а малина!
Антонина почему-то решила, что он смеётся над ней, проговорила с вызовом:
- А я и не жалуюсь. В прошлом году сразу двух любовников себе завела. Из женатых, чтобы и языком не трепали, и чтобы лишнего времени у них не было. Одному - назначала свидания здесь по чётным числам, другому - по нечётным: мол, занята на другой работе по вечерам.
- Зачем ты мне это рассказываешь?
- А чтобы ты потом не приставал больше с расспросами. Или - шёл, если не нравится…
Он рассмеялся - с Антониной ему почему-то было легко. Спросил:
- И как эти твои любовники, хорошими были?
- А я их себе по контрасту выбрала. Один - блондин, другой - тёмненький был, брюнетик не наших кровей.
- А зачем - по контрасту?
- Говорила же тебе - для остроты. Сегодня - с одним, завтра - с другим. И оба - совершенно разные чтобы! - Она вдруг остановилась в своём хвастовстве. - Я - ненормальная, да?
Он успокоил:
- Нормальная, чего там. Только я - не понимаю этого.
Она увидела - не смеётся, принялась доказывать:
- Понимаешь, жизнь - скучная, люди - мыши какие-то, боятся всего. Читать - не хочется. В книжках - одно, в жизни - совсем по-другому всё. В кино - тоже. А чем ещё заниматься, пока живёшь? Ну, мужики – водку пьют и находят своё утешение. А если я этого - не хочу? Что мне остаётся? Только ножницами, что ли, целый день? Так на кой?!.
- Все деревья - дрова, что ли? - спросил он. – Это хочешь сказать?
- Какие дрова? - не поняла его она.
- И берёза дрова, и кедр, и магнолия. А всякая еда - закуска, так, что ли? И не надо ничего усложнять.
- Вот тип! Я ему про эротику, а он - чёрт знает про что! Ты мне ещё политзанятия устрой в постели! - продолжала она, не понимая его и раздражаясь от какой-то смутной догадки. - Ведь мне в художественном институте - ещё и вкус привили! Я же в мужском теле красоту понимать стала! Зачем, думаю, отказывать себе? Во имя чего? Вот, пока молодая, и буду жить, как хочу!
Она будто выдохлась или устала - не понять, от чего замолчала, сухо глядя и обиженно нахохлившись. Потом спросила упавшим голосом:
- Это ничего, что я тебе так откровенно всё? У нас же презирают за это.
- За что - это?
- За искренность, вот за что! - почти выкрикнула она, вновь заводясь и нервно подтягивая голые коленки к подбородку.
Почему-то он не презирал её - сам не знал, почему. Может, оттого, что говорила об интимном без грязных недомолвок, просто - как говорят о человеческом врачи или художники. Только он стал называть её с тех пор по-мужски: Антон. Она не обижалась - кажется, ей это даже нравилось.
Но больше всего ей нравилось, как выяснилось потом, любоваться его телом. Когда он приходил к ней вечером после полётов, она гнала его сначала под душ, а когда выходил, сама сдирала с него трусы, ставила его против большого зеркала и, показывая ему розовым пальцем его мышцы в зеркале, объясняла:
- Вот это у тебя - трицепс! Тебя можно показывать студентам: всю анатомию видно. Такие мышцы - без жириночки - только у хороших спортсменов бывают: как у античного грека! Каждую клеточку видно.
Он был польщён, но честно признался:
- Спорт - я бросил. Мне заменяет его тяжёлая работа. Но по утрам - занимаюсь интенсивной зарядкой.
- Всё равно - молодец, - не соглашалась она. - Посмотри, какие мощные и длинные ноги! Аполлон позавидует.
В другой раз она искренне, с восхищением произнесла:
- Часами могу смотреть на развитое мужское тело! А на хиляков - тьфу: ручки - как у паучка, ножки - кривыми сопельками. Как только за таких замуж выходят, не понимаю!
А то нередко бралась рукой за его мужское достоинство и, улыбаясь, заявляла:
- И это у тебя в полном порядке! - Или: - Вот именно так и должно это выглядеть у настоящих мужчин!
Он мгновенно возбуждался и с возмущением кричал на неё:
- Что я тебе - конь? Как на жеребца смотришь!
- А мне это и нравится в тебе, вот, дурачок-то, право слово! Помнишь, как ты перегорел в первый раз, как только коснулся? Я же не прогнала тебя? Поняла - холостяк, с голодухи. Ещё успокаивала тебя, перепугавшегося трусишку. А сама-то - сразу поняла: ты - парень, что надо! И не ошиблась, как видишь.
После таких или, подобных этому, разговоров она обычно снова бралась за него рукой и, раздетая и сама, прижималась к нему, ликуя от счастья, что молода, что ощущает всё, что можно ощутить.
Тело у неё не было красивым. Коротковатые ноги, почти мужская, без крупных яблок, грудь. Но это не портило её. Она была крепкой, окорокастой, и тоже без единого грамма лишнего жира. Казалось, она была сделана из очень плотной красноватой резины, упругой, как каучук. Но самым удивительным было в ней - неожиданно узкая, прямо-таки рюмочная, талия. Живота - будто не было совсем. Он его чувствовал лишь в постели - упругая энергичная мембрана. Но близость с Антониной, при всей её опытности, не приносила ему того счастья, которое он испытывал с Ольгой, хотя Антонина и советовала ему смотреть на зеркало, в котором отражалось всё, что меж ними происходило. Сама она смотрела тоже, но, пожалуй, находила в этом особое наслаждение только одна она.
Однажды он её спросил:
- Антон, а чем у тебя кончилось с теми, которые ходили к тебе по очереди?
- Зачем тебе?
- Ну, если неприятно, не говори. Просто вспомнил, что ты - не любишь, когда у тебя - только один мужчина.
- А ты что, можешь привести мне второго?
- Да нет, при чём тут…
- Эх, птенчик, ничего ты в этом деле не понимаешь! Хочешь, я приведу для тебя вторую? Подружку. Погоди, я тебя ещё всему обучу!.. - пообещала она.
А его задело её безразличие:
- И не жалко будет тебе делиться мною?
- Жалко. А ты, ты-то сам - хочешь, чтобы я поделилась? Хочешь попробовать сразу с двумя?
Он застеснялся, пожал плечами. Хотя, конечно, хотел. Антонина права: что ещё остаётся? Да и всё равно ведь - не любил ни её, ни её подругу, которую ещё и в глаза не видел. Какая разница, с кем, лишь бы хорошо было. Действительно, одна скука кругом, а не жизнь. Может, и правда - дрова, может, попробовать?..
Антонина словно подслушала:
- А знаешь, Аполлончик, такая подружка у меня - есть. Муж у неё - кисляй хиленький и вонючка, она – с радостью. Особенно, если расскажу ей, какой ты у меня!
И опять подошла к нему, поставила перед зеркалом и, взявшись за его достоинство, принялась рассматривать его живот, мощную грудь, изменения, которые происходили с его достоинством и отражались в зеркале. И всё сжимала, сжимала, чему-то радуясь, улыбаясь. А он опять возмущался, и она удивилась:
- Вот чудак! Своего счастья не понимаешь: я же любуюсь тобой!
- Ну, это - сейчас, ладно, - согласился он. - А зачем смотришь на зеркало, когда мы в кровати?
- Господи, неужели же непонятно? Я должна видеть, видеть, как ты берёшь меня! Неужели тебя самого это не волнует?
- Волнует, конечно, - оправдывался он, - но неудобно как-то всё-таки… - А сам думал в это время о своей черноглазой и длинноногой Ольге. Там не надо было зеркала, достаточно было звёзд над головой. Была любовь, целомудрие. Пусть ворованная, но любовь - теперь знал это. А с податливогубым, каучуковым Антоном, умеющим всё, любви не было. Была только эротика, удовлетворение молодой плоти. Правда, он и за это был ей признателен от души, но хотелось ещё и нежности.
- Ах, какие же мы ангелочки белокрылые! – раздался обиженный голос. - Про моих хахалей - так не стесняемся спрашивать: куда делись? А зеркало - нас, маленьких - смущает!
Он молчал, обидевшись на неё: "За что?.." А она, чтобы ему досадить ещё больше, сделать больнее, издевательски стала рассказывать:
- Встретились у меня тут однажды… Сошлись в один день! Перебили мне всю посуду и ушли, гордые! С другими будут обманывать теперь своих жён! Другие гадости делать! Может, даже похуже. Вот это - не стыдно! А искренность, красота - у ханжей не в почёте. Ещё плюшевые бабьи жакетки надели бы на себя! Чтобы весь живой мир осудить, который живёт не по их правилам!
Он стал одеваться, чтобы уйти. Она что-то поняла, принялась его целовать, шептала:
- Прости меня! Я дурочка. Ты тут - не при чём.
Он остался. Но всё же спросил:
- А ты вспоминаешь их?
- Зачем их вспоминать? Мне и тебя хватает.
Странные были отношения, Алексей понимал, но старался не обострять их. Однако в очередную ссору из-за какой-то, высказанной ею "сентенции", с негодованием воскликнул:
- Ну, и язык же у тебя!..
- Поганый? - подсказала она. - Лучше, когда поступают хуже меня, а потом - строят невинные глазки?
Он возмутился:
- Я-то при чём? И потом - излишняя откровенность в интимных отношениях - тоже ни к чему! Всё равно, что грязный лифчик показать мужчине! Женщину это - не украшает, по-моему.
- Что дальше? - тихо спросила она.
- Можно и дальше. Не забывай: я - твой мужчина, но - не подружка, с которой можно говорить про аборты! Если не переменишься, скажи лучше сразу.
- Зачем? - задала она вопрос почти шёпотом и побледнела.
- Тогда я не буду приходить к тебе, а ты - не будешь раздражаться из-за моего "телячества". Ты ведь телёнком меня считаешь, разве не так?
- Нет, Алёшенька, так не надо… - Губы её вздрагивали. - Ты - приходи. Я переменюсь потихоньку. Может быть, не сразу, но ты - прав: с мужчиной женщина должна оставаться женщиной. - Она неожиданно всхлипнула. - Только ведь и я не виновата одна во всём. Было бы побольше рядом чистых мужчин, были бы и женщины лучше. А то больше-то - кобелей, да сволочи всякой.
Он промолчал. Тогда поддела и она его:
- А не боишься, что жизнь и из тебя выбьет всю гордость, как пыль из ковра?
Промолчал и на этот раз - врать не хотелось: боялся.
В общем, чего говорить, сложные были отношения. И хотя Антонина была в своей грубой искренности по-своему естественной и не отталкивала, не оскорбляла его своим цинизмом, всё же подумал один раз о ней нехорошо: "Разменянная молодость, захватанная красота! Что себе-то останется?" И не понял: жалел, что ли, осуждал? Её? Себя?.. Выходит, не хотел, чтобы - "дрова"?
Продолжение: