Предыдущая часть:
18
На кладбище Русанов выронил авторучку – подарок Михайлова. Обнаружил это уже на ходу, когда подходил к деревне. Стало жаль подарка, вернулся. Шёл и вспоминал одно из четверостиший Омара Хайяма, которое переписал себе весной у Одинцова для памяти:
Этот свод голубой и таз над ним золотой
Долго будет кружиться ещё над земной суетой.
Мы - незваные гости - пришли мы на краткое время,
Вслед кому-то - пришли мы, перед кем-то - уйдём чередой.
И тут ему в голову полезли высказывания Михайлова: "Ша, мальчики! Жизнь - что детская рубашонка…" "На борту - "Смерть немецким оккупантам!" - а умираем мы, красивые парни!" "Как бы смешно и наивно донкихоты не выглядели, а подлецы их всё же боятся". "Жизнь, мальчики, пресных не любит. Ша! Дураков она тоже не любит". "А шо, скажу вам и за любовь. Хочешь вечной - будь всегда новым сам".
"Да, - размышлял Алексей, - много людей на земле. Кто может понять друг друга по-настоящему? Нет, никому не понять чужой судьбы, её летящих дорог – не свои…"
На кладбище не было ни души, и Алексею стало жутковато одному. Он поискал то место, где стоял, и увидел - на бурой, притоптанной сапогами земле, чернела его ручка. Когда наклонялся, чтобы поднять, почудился приглушённый стон. Как ужаленный вздрогнул, испуганно обернулся.
На могиле Михайлова кто-то лежал. Сначала сделалось не по себе, но тут же увидел, что на могиле вниз лицом лежит женщина, и тихо приблизился. Это была Татьяна Ивановна. Чтобы не мешать ей, Алексей осторожно пошёл назад, удивляясь: "Где же она пряталась? В овраге, что ли?" А вспомнив вечер, когда обмывал свои новые звёздочки, сообразил: "А ведь у неё с "Брамсом", видно, давно всё… Как у меня с Олей. Только закончилось ещё хуже". И тут же испугался за Татьяну Ивановну: "А как же Волков теперь? Ведь и он, наверное, знает?.."
Хотелось пить, Русанов прибавил шагу. Но думал не о воде, а о последних словах Михайлова: "Помнишь историю с бомбометанием по буровикам? Так вот, мне теперь известно, кто их бомбил. И я - лично собираюсь взять его за жабры!" Алексей вздохнул: "Вот и не успел, унёс эту тайну в могилу. Интересно, кто же мог это быть? И как узнал Костя об этом?.."
Странно отнёсся к гибели Михайлова и Дубравина Николай Лодочкин. В первое мгновение после известия о катастрофе оцепенел от ужаса. А потом по всему его телу разлилась животная, неуёмная радость: "А я-то - ушёл от этого, списался! Господи, до чего же правильно поступил! Не я, другие разорваны на куски…"
На похороны он шёл с непонятным чувством. Было и стыдно, и вместе с тем дрожала от радости каждая жилка внутри, каждая клеточка - не его несут, не его!.. Жив, дышит, присутствует вот на этих похоронах! Ведь это же просто счастье, что хоронят не его, а других! С ним, с Коляном, этого уже не будет: исключено. Не будет этого кошмара и у матери: привинченных кирпичей в гробу - для веса. Нет, он ходит теперь по земле, не летает, и долго ещё будет ходить.
Лодочкин радовался синеве размытого неба, сухой траве, что уже умерла и приятно похрустывала под ногами, радовался письму, полученному вчера из Тбилиси - Лариса обещала приехать в это похоронное воскресенье после обеда. Радовался тому, что придёт вот сейчас домой, напьётся холодной воды, смоет с себя липкий противный пот и ляжет на белую простыню. Нет, не навечно, не в сырую могилу с червями и гнилью - хорошенькое дело! - а в сухую и чистую постель. Всего на пару часов, чтобы отдохнуть и проснуться свежим и бодрым для близости с будущей женой, которая к этому времени уже приедет. Он и жениться-то хочет на ней из-за этого, чтобы не мучиться от вечного желания холостяков, а не из-за расчёта, как считает этот хам… Что с того, что старше на 7 лет? Зато какая в постели! И всё будет хорошо, и жизнь - прекрасна. А хам соберёт на поминки своих дружков, и те будут пить. Ну, кому это теперь нужно? Нет никакого "Брамса" больше, как и его конопатого штурмана - не было, считай, никогда! Есть только мы, живые. Вот это - правда. Всё остальное - выдумка дураков, наплевать! Жизнь даётся человеку один раз, и не для того, чтобы устраивать нелепую театральщину с воспоминаниями, что и когда говорили в жизни покойнички. Что особенного они могут сказать?..
Хрустела под ногами ломкая полынь. Мёртвая полынь. А он шёл по ней живой, живой и очень нужный на земле человек. Чем были бы без него - это висящее в небе, задохнувшееся от жары солнце? Побелевшее от неизвестной печали, почти обморочное облако, готовое упасть в виде слёз? Да ничем, ровным счётом ничем. Но он вот жив - и они поэтому есть. И только для него. Он – в центре всего, живой человек. Всё остальное - вокруг. Жизнь даётся один раз. Идиоты, они же забыли про это! Им - важнее обряды, какие-то символы в жизни вместо самой жизни. Романтика, бредни!..
Лодочкин пришёл с похорон домой и с наслаждением напился холодной воды, потом помылся и лёг на чистую и сухую простыню. Только проспал он не 2 часа, как намечал, а до самой ночи - крепко, непробудно. А проснулся - от голода. Посмотрел на часы, на звёзды, смотревшие в его окно, и понял, "невеста", сука - не приехала, не захотела. Ну, и хрен с ней, может, это и к лучшему - будет повод отделаться от неё, чтобы никто не посмел больше насмехаться. Плохо только, что столовая уже закрыта, придётся топать в духан. Хотелось мяса, пива, ударяющего в нос. Одеваясь, он думал: "Пока жив, можно позволить себе и не такое!.."
Через 5 минут Лодочкин спустился со второго этажа в тёмный подъезд, вышел на дорогу и пошёл в северный духан. Луны не было. Шептался на деревьях ветерок с листьями, гудели провода на гарнизонных столбах. Собака где-то пролаяла. Проехала бричка, и запахло потной лошадью. Жи-знь! Жизнь продолжалась.
Далеко впереди Лодочкин заметил 2 тёмные фигуры - вроде обнимались там, возле школьного забора под деревом. Тогда он, инстинктивно прячась за деревьями, осторожно стал приближаться. А подойдя близко, остановился и прислушался. И опять не знал, зачем это делает?
- Лёва, Лёвушка! Нет больше Кости, не-ет!.. - всхлипывала женщина. Николай узнал по голосу Татьяну Ивановну. "Ну и ну!.."
- Что же делать, Таня, - утешал Одинцов. – Надо жить… - Он закурил, а Волкова продолжала говорить что-то бессвязное:
- Иду мимо его дома, а возле крыльца - кролик. Прыгает, бедненький, и ничего не знает. - Она опять всхлипнула. - И часы там, за дверью - идут! Это ужасно, Лёва: они идут, а его - уже нет. Кто их завёл? Его отец, да? И кролика выпустил…
Одинцов принялся гладить женщину по плечам, утешал снова:
- Успокойся, Таня! Что теперь… только себе хуже: не надо, перестань! Ты слышишь меня? Утром - я вылетаю в Свердловск. На целых 3 месяца. Ты понимаешь?..
Волкова заторопилась:
- Он - страшный человек, Лёва! Я боюсь его. Это он тогда… буровиков. Вернулся ночью домой - вместе с Шарониным. А я - всё слышала. Они что-то там перепутали. Шаронин испугался, а он его всё ругал. А потом - они молчали обо всём: до сих пор молчат. Я не могу с ним жить, Лёва! У меня будет ребёнок от Кости.
- Тяжело тебе будет одной. Без специальности…
- Проживу как-нибудь.
- Отец Кости - знает, что будет ребёнок?
- Что ты!.. Разве ему до этого?!
- Как знать, - проговорил Одинцов.
- Я Косте рассказала про историю с буровиками. Да он не успел…
- Хорошо, Таня. Я сейчас схожу к Медведеву: он этим займётся. Он же летал тогда с Костей к буровикам!..
Лодочкин осторожно попятился из своего укрытия - было не до еды: помчался к Туру домой. И всё оглядывался, оглядывался…
… Тур слушал внимательно, хотя видно было - поднялся прямо с постели. Поставил перед Николаем сковородку с остывшими варениками, сел в пижаме напротив и почёсывал волосатую грудь.
- Ладно, ты вот что, - заговорил он, когда Николай умолк и стал есть. - Никому об этом, понял! Я сам утром поговорю с Волковым. Ах, некстати как всё!..
- А что сможет теперь Волков? - Николай перестал есть.
- А вот что… Сходит к Медведеву. Тот – человек трусоватый, поймёт, что к чему. Да и какой ему интерес ссориться?
- А как Волкову быть с женой? Она же изменяла ему, сказала, что ждёт от "Брамса" ребёнка! А Волкова - ненавидит. Вот и пойдёт на всё…
- Да, тут дело посложнее. Но об этом - Волкову говорить не будем, чтобы не наломал дров. Я – вот что… Посоветую ему отправить её поскорее к родным. Потом, когда всё уляжется, я думаю, сами разберутся. Может, переведётся в другую часть…
- Не так это просто.
- Ну, не так уж и сложно, если взяться за дело с умом. Главное - сейчас погасить всё: чтобы не разгорелось.
- А Одинцов? Вы же знаете этого му..ка!
- А что Одинцов? Сам же говоришь - улетает. И пусть улетает. А там обстановка покажет, что дальше делать…
19
Одинцов ушёл от Медведевых тоже поздно. Дмитрий Николаевич хотел было лечь после его ухода и уже разделся, но передумал. Решил, надо действовать немедленно, чтобы не жалеть потом, что поленился. Быстро оделся и вышел на улицу.
… Открывал ему сам Шаронин. Стоя на пороге в трусах и майке, удивлённо спросил:
- Что-нибудь случилось?
- Да, - произнёс Медведев негромко. - Я всё знаю. Оденьтесь, пожалуйста, надо поговорить. Лучше – на улице…
- Хорошо… я сейчас.
Когда они вышли на улицу, из-за гор появилась луна и стало светлее. Было уже поздно, даже полуночные собаки молчали в деревне. Молчал и Медведев - курил. Тогда заговорил Шаронин:
- Товарищ майор, я столько раз хотел пойти и рассказать. Особенно, когда провожали в клубе майора Петрова. Но Волков… Вспоминал мне партийный билет, пугал, что уволят. А я - всё равно знал: рано или поздно, а - вылезет…
- Да, 2 года прошло, - проговорил Медведев. - Как это было?
- Случайность, нелепая случайность…
- Смотри, цель как хорошо разгорелась! – сказал Волков в темноте, переключаясь в кабине на внутреннюю связь.
- Где? - не понял Шаронин, кончая промер ветра и ставя прицел в боевое положение. - Рано ещё. До цели - 5 минут.
- Да вон же она, раскрой глаза! Эх, ты, штурман!.. - Волков переключился на внешнюю связь и начал запрашивать полигон: - Янтарь 2, Янтарь 2! Я – 206-й, я – 206-й. Цель вижу. Разрешите работать.
Полигон не ответил, и Волков, чтобы не пройти цель, развернулся назад и начал строить новый заход.
- Янтарь 2! Я – 206-й, цель вижу, разрешите работать, - опять запросил он. На этот раз с земли чуть донеслось - слабо, как из глухого подвала:
- 206-й, я - Янтарь 2. Ваших бортовых не вижу, если меня видите, работайте. Работать разрешаю.
Волков переключился на внутреннюю, сказал штурману:
- Работать разрешили, но не видят наших бортовых огней. И рация у них ни к чёрту: еле слышно. Сказано - "солдат-мотор"! Везде новая техника, а у них - старьё, которое давно надо сменить!
- Что-то у нас курс немного не тот: на целых 8 градусов! - пробормотал Шаронин.
- Значит - боковой ветер.
- Да нет, снос - всего 2 градуса. Цель вижу! Ух ты-ы!.. - обрадовался Шаронин. - Идёт - как на тренажёре! Влево 2!
- Есть!
- Ещё влево!
- Есть!
- Так держать!..
- Есть!
Впереди сутулилась спина лётчика. Шаронин вращал на прицеле барабан углов визирования и следил за целью. "Только бы не сползла, только бы не сползла! В круг положу…" - думал он обрадовано.
Всё шло, как надо. Яркая, цель ползла по золотистой от подсветки ниточке курсовой черты с делениями, и всё это было похоже на охотничий азарт, когда собака уже сделала стойку и осталось лишь…
Оставалось 3 градуса. 2… 1… Сейчас "петелька" защёлкнется на треугольном индексе, и… и… Шаронин затаил дыхание.
- Бросил! - сдавленно выкрикнул он лётчику, не отрывая левого глаза от окуляра прицела. - Включаю фотоаппарат! - И палец привычно нажал ещё одну кнопку.
Но что это? Что-то не то, не такие огни внизу… Это же не горящая пакля, пропитанная соляркой! Это - электрический свет!
Пересиливая в себе внутреннюю дрожь, Шаронин закричал:
- Подожди! Не передавай на землю!
- В чём дело?!
- Под нами - не полигон! Какое-то село…
- Какое тут может быть село? Горы же! Ты что - ошалел?!
Волков оторвал взгляд от приборов, посмотрел вниз, и тоже обмер. Внизу, действительно, были электрические огни. Но - мало…
Испуг длился недолго.
- Выключи фотоаппарат, балда! Ра-дист!.. – Волков нажал на кнопку "вызов", отключив этим радиста от внешней связи.
- Что, командир?
- Чем занимаетесь?
- Слушаю полигон. Жду, когда бросим, чтобы сообщить тоже.
- Передай: холостой заход. Затем вступи в связь с метеостанциями, доложи погоду!
- По-моему, погода…
- Выполняйте приказ!
В наушниках щёлкнуло, радист переключился на внешнюю связь снова. Волков увеличил моторам обороты и на бешеной скорости начал уходить в сторону, чтобы его самолёт не засекли в этом квадрате. Луны ещё не было, и он выключил бортовые огни. Быстро заговорил:
- Вот что. Радист был на внешней и нашего разговора не слышал. Не знает, что одну бомбу уже сбросили. И сейчас - нас тоже не слышит: я ему дал задание. Так что слушай меня внимательно, пока есть возможность переговариваться. В цель - попал?
- Прямо в центр! - Шаронин простонал.
- Что это за аул? Да ещё с электричеством!..
- Сам не пойму, откуда он взялся!
- Ладно, теперь надо думать, как выйти из положения. Признаваться - ни в коем случае! Это - хана.
- Что же делать?
- Слушай… Сейчас на цель выходит Петров - я слышал по радио. Пристроимся к нему в хвост - и пойдём чуть пониже, чтобы нас не заметил его экипаж. А как только они бросят первую - ты фотографируй разрыв тоже. А я - устрою в эфире такую радиокутерьму, что сам чёрт потом не разберёт, кто бомбил!
- А как быть с нашим первым снимком? На нём же будет и этот аул, и наша первая бомба! Плёнку проявят, и всё обнаружится.
- Не обнаружится. Ра-дист!.. - позвал Волков, не нажимая на кнопку "вызов". Радист не отозвался. – На внешней работает. Значит, пока не слышит, мы можем поговорить ещё. Слушай меня внимательно… После посадки, когда зарулим на стоянку, договорись с механиком фотослужбы, чтобы проявил твою плёнку при тебе лично! Понял? Придумай там что-нибудь… и пообещай… А когда он тебе проявит её и вернёт, ты - первый снимок отрежешь, и всё. Он же не будет присматриваться сам к твоей пленке - что там, да как? На кой это ему? Его дело - проявить. А твоё - отрезать. Вот тогда и показывай плёнку кому угодно, понял!
Шаронин кивнул, но тут же тоскливо спросил:
- А как потом, остальное?..
Волков снова громко позвал:
- Ра-дист!..
Радист не отозвался, и Волков торопливо ответил:
- Остальное - я беру на себя, не твоя забота!
- А если найдут стабилизатор от бомбы? На нём же - мой номер!
- Подумал и об этом: всё сделаю! Приеду завтра туда под видом охотника на мотоцикле - только они и видели этот стабилизатор.
- А на кого грех? - неосторожно спросил Шаронин.
- Ты что, баба? Мало экипажей в воздухе! Пусть ищут потом по всем полкам. Или под суд захотелось? Не забывай, уж кому-кому, а тебе-то скидки не будет! - Волков увидел внизу тусклые, разгорающиеся огни, понял, что это полигон, горит в бочках солярка, и торопливо договорил: - Ладно, приготовься: полигон!..
- Говорил же я тебе - до цели ещё 5 минут! Так нет, "раскрой глаза"! А теперь - так "скидки не будет"… А кто виноват?..
- Оба! - отрезал лётчик. - И хватит скулить! Штурман, а хочешь остаться в стороне? Так не бывает.
- Командир! - перебил их радист, переключивший спецкнопкой связь на себя. - У нас не горят бортовые огни!
- Опомнился! - зло буркнул Волков. Но тут же добавил более мягко: - Предохранитель сгорел, сейчас штурман заменит. Как погода?
- Нормально, командир.
- Слыхал, как мы ругались из-за предохранителя?
- Нет, командир, я же погоду запрашивал.
- Хорошо, держи теперь связь с полигоном. Нужен будешь, я позову.
- Слушаюсь.
И вновь Волков "убрал" радиста с внутренней связи. Пусть сидит там у себя, в хвосте, и слушает морзянку. А штурмана - подбодрил: "Значит, так, Женя, без паники!" И переключился на внешнюю связь, чтобы узнать обстановку.
С выключенными огнями, как вор, он пристроился в темноте к Петрову в хвост и передал Лосеву на КП, что работает над целью один. Шаронин смутно слышал, как надрывается в эфире Петров, бомбил и фотографировал разрывы мёртвыми, непослушными руками. Всё в нём обмирало от дурных предчувствий. Смотрел на лицо своего лётчика, белевшее в темноте, и не мог уже ни связно думать, ни сопротивляться его воле. Отбомбился двумя оставшимися бомбами плохо и отдался судьбе: что будет?..
После того, как всё было кончено, Волков включил бортовые огни. Петров их увидел, и ругань в эфире прекратилась. А Шаронина продолжало лихорадить до тех пор, пока не сели и не зарулили на стоянку. Только сняв с себя парашют и выйдя из кабины на плоскость, он почувствовал со всей остротой тишину, прохладу ночного воздуха, охватившего разгоряченное тело, и, глядя на далёкие звёзды, висевшие над головой, расслабился. Но отдых его длился недолго. Надо было сдать "фотикам" кассету от фотоаппарата, договориться, чтобы без него не проявляли, узнать время проявки, и его измученная душа вновь сжалась от предстоящих забот и волнений. Надо было спускаться вниз…
Техник самолёта, приставивший стремянку к кабине, спросил Волкова внизу, когда уже спустились:
- Как бомбили, командир? Какие есть замечания по матчасти?
- Замечаний, товарищ техник, нет. А вот бомбили - кажется неважно. Штурман предполагает - на "тройку".
Потом пришёл рыжий сержант-механик по фотослужбе. Шаронин отправился с ним под бомболюк - вынуть кассету из аппарата и договориться. Парень этот рыжий был хороший, пообещал вручить плёнку после проявки лично в руки - знал, штурманы ревниво относятся к своим плёнкам, если бомбили неважно: никому не покажут! Зато, если отлично, можно показывать всем. В общем, дело обычное. Забрав кассету и в экипаже Петрова, сержант унёс их в свою фотокаптёрку.
После ухода сержанта экипажи Волкова и Петрова вызвали на КП, и они стояли там и слушали Лосева. Лосев сообщил: кто-то бомбил в горах по геологам. Шаронин обрадовано подумал: "Слава Богу - всё-таки не аул!.." Но Лосев добавил: "Есть жертвы". И у Шаронина сердце упало опять: "Вот это уже совсем беда…"
Дальше он всё слышал, как сквозь вату. Бомбивших экипажей - оказалось всего 2. И вообще всё было не так, как они с Волковым предполагали. И чем всё закончится, было и тогда, и теперь неизвестно. Рядом оправдывался Петров. Волков просился на охоту. Всё происходило, как во сне.
Потом приехал генерал. Но и это как-то всё кончилось в конце концов - утряслось, и они поехали все домой. Волков привёл к себе, ушли в другую комнату, выпили по рюмке и долго ещё договаривались обо всём. Шаронину казалось, что в соседней комнате не спит жена Волкова, и он из-за этого то и дело переходил на шёпот, а Волков, наоборот - шипел на него и громко обзывал бабой.
Хорошо, хоть у себя дома жена открыла дверь молча и тут же улеглась досыпать - не терзала расспросами. Он тоже разделся и лёг, но уснуть не мог. Выходил на балкон, курил. Смотрел, как занимается на востоке заря. Она в то утро казалась ему зловещей.
Волков вернулся на своём мотоцикле с "охоты" только к вечеру. Шаронин за это время извёлся весь, обкурился. Но Волков сразу успокоил: "Всё в порядке, не переживай!" Посидел немного, покурил и пошёл к себе спать. Лицо его, серое от пыли, выглядело утомлённым и злым. Шаронин был даже рад, когда он ушёл. Вместо благодарности за то, что успокоил, почему-то не мог его видеть.
Всё обошлось, виновных тогда так и не нашли. Но жить после того стало невмоготу. Как могло случиться, что он, Женя Шаронин, в общем-то честный и неплохой человек, фронтовик, повидавший горе и смерть, мог пойти на такое? Приступы меланхолии кончались иногда тем, что поднимался и шёл к Волкову.
- Не могу больше! Пойдём, повинимся… Ну, ошиблись, скажем, с кем не бывает?
- Дурак! Баба! - неслось в ответ. - Поздно теперь! Ещё больше дадут!
Проходили недели, месяцы, а Шаронина всё ещё казнила совесть, особенно по ночам, когда мерещилось обиженное лицо Петрова. Успокаивал себя тем, что никто от бомбы не погиб, буровик давно выздоровел, Сергея Сергеевича тоже оставили, вроде бы, в покое. Но вот Петров стал увольняться, и опять был момент, когда Шаронин чуть не пошёл в штаб. Однако тут же в доме появился Волков. Ах, как он, выходит, его знал! И появлялся, как всегда, вовремя.
- Женя, пойми, Петров увольняется сам - на пенсию! С почётом идёт, с цветами. Ему всё равно теперь ничем не поможешь, он - своё отслужил. А сам - сядешь. У тебя же - двое детей, в конце-то концов!
И Шаронин сдался опять - не пошёл.
А дальше стало легче. Всколыхнётся иногда что-то в уставшей душе, но это была уже не совесть - взбаламученный ил в роднике. Муть быстро оседала, и вода снова становилась, вроде бы, прозрачной и чистой – вкус только не тот, исчез вкус к жизни. Что, если, рано или поздно, правда вылезет из мешка - как шило?
Вот и вылезло. Смертельно уколет теперь? Или правда эта уже выдохлась, как старое пиво, и не шибанёт наповал?
- Что делать? - спросил Шаронин Медведева, закончив свой тоскливый рассказ.
- По-моему, будет лучше, если вы сами пойдёте утром к Лосеву и всё расскажете ему. Повинную голову не секут. А если это сделаю я… В сущности, всё будет несколько хуже.
Шаронин соглашался, кивал и непрестанно курил. Расстались они, когда на востоке стало бледнеть небо. Однако домой Шаронин не пошёл, как предполагал Медведев - отправился к Волкову.
- Откуда Медведев узнал? - спросил тот, бледнея.
- Не знаю, я не спрашивал. Да он и не сказал бы - разве в этом сейчас дело? - Шаронин опустил голову.
- И-ди-от!
Шаронин вздрогнул, как от удара в лицо, с ненавистью уставился на Волкова - впервые открыто: не боялся. Просто ненавидел, и всё.
- Чего смотришь, ну?! - вздёрнулся было и Волков. - Только пикни мне! - О чём-то подумал, добавил уже мягче: - Да не бойся ты, ничего ещё не случилось. Просто не люблю, когда заранее марают себе штаны.
Раздался стук в дверь. Волков метнулся в переднюю, через минуту вернулся с Туром. Начался затяжной, невесёлый "совет".
Медведева они перехватили, когда тот шёл на аэродром. Дмитрий Николаевич подходил уже к стоянке самолётов. Ещё 200 шагов, и каптёрка вооружейников - там и его "кабинет". Однако окликнули до подхода:
- Товарищ майор, можно вас на минутку?
Медведев обернулся. К нему торопились Волков и Тур - даже лбы блестели от пота. Должно быть, гнались. "Знают!" - тут же решил Медведев. "Знание", как и пот, были написаны на их лицах.
- Здравия желаем, Дмитрий Николаич! - Не представляя, как приступить к делу, Тур на секунду замялся. - У нас к вам разговор, как говорится, деликатный. Можно вас задержать на пару секунд?
- Слушаю вас…
Тур начал издалека:
- Моё дело, правда, тут сторона, но - вот попросили… - И пустился в рассуждения о человечности, бессмысленности жертв за отшумевшие грехи. Затем приступил к сути - истории с Волковым. - Ну, посудите, что это даст? Кто теперь от этого выиграет? А если прошлого - не ворошить, как говорится, а? Пожалеть… Люди - ведь не без благодарности… - закончил он.
Суть Медведеву была ясна: ему предлагают молчать, прикрыть старый грех. Разумеется, не за спасибо. Удивляло другое, почему на эту грязь толкает его парторг? Не человечностью же он в самом деле движим! Человечность - не в забвении справедливости. Значит, и ему уже что-то посулили? Значит, решил, что подкупить можно любого? От этих размышлений кровь бросилась ему в лицо. Но ответил всё же деликатно:
- Человечность, товарищ майор, не в том, чтобы скрывать от людей правду. Ведь до сих пор многие думают, что Петров…
Тур перебил:
- Но разве станет ему теперь легче, если…
- Ему - может, и нет, - перебил Медведев. - Но людям, узнавшим правду - да. Будут верить, что справедливость - всё-таки есть. Значит, и сами будут отстаивать справедливость.
Волков стоял и думал: "Сволочь! Кто ты такой сам? Трус, рохля, а туда же - с моралями!" И не выдержав, сорвался, шевельнув рыжими бровями:
- Ну, вот что, товарищ майор! Хочу дать вам совет: не лезьте не в своё дело! И - не забывайте: у вас - тоже двое детей. А Шаронин - всё равно ничего не покажет. Доказательств и сейчас никаких нет: чем докажете, что бомбили мы? Ничем. Всё это вы с Одинцовым выдумали! Понятно? А вот про вас - штабу дивизии кое-что известно…
Медведев выпрямился:
- Вы хотите меня испугать?.. - Массивный подбородок его закаменел.
Где-то над головой вёл свою трель жаворонок.
Взревел на взлётной полосе самолёт - это улетал в Свердловск Одинцов.
Лоснились под солнцем поднявшиеся на второй урожай клевера. Пахло мёдом, и остро хотелось жить. Но и восстать захотелось Медведеву тоже. Он медленно и твёрдо проговорил:
- Да я теперь… на смерть пойду… против вас! - Он повернулся и пошёл - высокий, мосластый.
И тогда произошло непредвиденное – испугался вдруг, отвесив свой "вареник", Тур. Зашлёпал им:
- Ну, и расхлёбывай теперь всё сам! А я - знать про ваши дела ничего не желаю! Понял?! - Сложился перочинным ножичком, и нет больше его: убрался весь в щель.
- А, ... с тобой! - скверно выругался Волков. - Я и в гражданке не пропаду! А напускать в штаны перед каждой мразью - не желаю! У меня тоже есть гордость…
Хорохорился, давая выход гневу, а на душе было уже холодно: "Что теперь остаётся?.. Только в пешки… в ферзи не прошёл". И противными сделались ноги - чужие. Торопливо закурил и, жадно затягиваясь и глядя вслед уходившему Туру, ожесточился: "Трусы! Мерзавцы все! Сразу в штаны, так вашу!.."
20
Из Свердловска в штаб Лосева пришла телеграмма: требовался ещё один экипаж. Подписал телеграмму какой-то генерал Углов.
Выбор Лосева пал на Русанова: хватит ходить в молодых - опытный! И лётчика вызвали в штаб. Лосев сам его инструктировал:
- Будете подчиняться там старшему лейтенанту Одинцову. Он - за командира звена вам будет, поняли? Работать придётся с аэродрома Кольцово для артиллеристов, которые сидят где-то в северо-уральской тайге на полигоне. Подробности работы узнаете от Одинцова. Вылет вам туда - завтра. А сегодня - получите все необходимые карты на маршрут и приступайте к подготовке на перелёт. Готовить вас к отлёту будет ваш комэск. Поэтому, если возникнут какие-то вопросы, обращайтесь к нему. - Лосев повернулся к Дотепному: - У вас, товарищ полковник, будет что-нибудь?
- Да. - Дотепный шагнул к Русанову. - Но я тоже долго не буду напутствовать, спешу на бюро. У меня - только письмо для Одинцова. Передайте, пожалуйста, когда прилетите. Ну, и желаю вам успехов! – Полковник пожал Русанову руку.
Ночью Алексею приснилась Ольга - что-то часто она стала ему являться во сне - и опять волновала его. А он, как всегда в таких случаях, не вовремя проснулся и не мог сообразить: как же так, ведь только что обнимала, была рядом, и вот уже нет ничего. Не в силах уснуть снова, он попытался припомнить, как это всё было, хотел, чтобы Ольга приснилась ещё раз, опять легла с ним рядом и чтобы всё повторилось. Но ничего не повторялось, Алексей чувствовал лишь томление и жар, поднялся выпить воды. А напившись, вышел во двор покурить.
Удивился: ночь была тёплой и тёмной до непроницаемости - ни одной звезды! Покуривая, понял по тому, как прошуршал в листьях и по крыше короткий дождь, темно оттого, что небо и звёзды закрыли, видимо, тучи. Уходить, однако, не торопился. Тело, обрызганное прохладными каплями, блаженно заныло. Хотелось дышать влажным воздухом, любить, мечтать. Но мечтать было не о ком - растерял как-то всех: и Нину, и Ольгу. Даже Машеньку позабыл, а ведь нравилась, совсем недавно…
Все рядом спали, а ему не спалось. Он печально смотрел перед собой в тёплую влажную ночь и не понимал, что с ним происходит. Может, где-то смотрит сейчас в такую же вот ночь какая-то милая женщина, тоже одна и тоже кого-то ждёт? Может быть, ждёт именно его? Ведь должна же быть такая на свете! Его судьба. Где она, его будущая жена? А вдруг - это Машенька? Вот было бы славно! Только вряд ли. Это ужасно, что неизвестно, сколько ещё мчаться до своей судьбы и куда?..
"А что, если не доживу? Разобьюсь, как "Брамс", и ничего так и не будет - ни суженой, ни счастья с ней. А тут, в Коде - разве это жизнь? Тление. Как у "Брамса" в его могиле".
Алексей поплёлся в дом - досыпать. Может, хоть во сне будет человеческой жизнь. "Лишён самого элементарного! - горестно подумал он, накрываясь простынёй. - Нет женщин. Дыра! А в Иванове, говорят, полно женщин-ткачих и нет мужчин. Какое бессердечное у нас правительство! Нет, чтобы гарнизоны строить там, где есть выбор невест, так наоборот всё, наоборот, чтобы людям было как хуже, да тяжелее. Какое уж там счастье!.. Командировкам рады, как подаркам судьбы. Да и там всё - на нервах, недосыпаниях. Сколько аварий из-за этого, катастроф! Люди ведь живые - дорываются… А правительству хоть бы хрен: одето, накормлено и самых красивых девчонок подают прямо на службу – как стерлядок к обеду на стол.
Утром Русанов шёл на аэродром печальный и не выспавшийся. Простился с теми, кто был на стоянке, и улетел. Просторная бездонная дорога снова открылась перед ним впереди. Никто не ждёт нигде, никто не тоскует - лети себе по небу, словно вольная птица! Это - не в толстовской дорожной кибитке Оленин, покинувший Москву и увидевший Кавказские горы на горизонте. Тут - прозрачные ветры под крыльями и горизонты подальше. Но всё равно, видимо, и через 100 лет за этими горизонтами не будет ничего отрадного. Государство скуки и подлости.
До Баку долетели без приключений, только было жарко - конец августа всё-таки. Однако после пролёта Баку стало прохладнее - маршрут потянулся над морем. Прошли траверз Дербента, Дагестанских огней. На горизонте показалась узкая, похожая на кривую саблю, Махач-Калинская коса, уходящая в море, белые треугольники парусов на бликующей под солнцем воде. Вспомнив свой прошлогодний полёт на одном моторе, Алексей взял курс на Астрахань.
Ровно гудели моторы, оловянно плавилось внизу море и в дымке не видно стало горизонта - вода и небо. Пришлось пилотировать самолёт по приборам, и он стал похож снизу на затерявшуюся букашку в огромной прозрачной пустоте. Такой же затерявшейся в жизни букашкой чувствовал себя и Русанов, не видевший ничего впереди, кроме приборов.
Наконец, показалась дельта Волги с множеством рукавов. Потом вымглился серый город со старинным, полуразрушенным Кремлём, и опять потянулась широкая и голая лента Волги. 2 года назад Алексей плыл во-он там, внизу, на грузовом пароходике Самсона Ивановича. Интересно, плавает ли Хряпов теперь?
"Дрова… Неужели наша жизнь - для кого-то дрова? Не только для Хряпова: не сам же он это выдумал!.. Где-то, значит, слыхал".
Гудят моторы. Делать Алексею почти нечего, и он мается своей старой болью - вопросами, на которые то находит, то не находит ответы; жизнь сложнее пословиц, аргументы её убедительнее. Не "дрова", так "винтики", считал ещё недавно и главный вождь страны.
Волга внизу текла в плоских безлесых берегах, переходящих сразу в выгоревшие степи. Началась и здесь густая дымка, ещё сильнее, чем над морем: ничего не было видно. Радист, запросивший погоду, сообщил: "Сухая мгла!" И действительно, мгла. Земля внизу постепенно исчезла, подёрнулась такой плотной пеленой, что не просматривалась уже совсем. И экипаж - примолк: скучный полёт.
За 100 километров до Сталинграда (надо же, чьим именем назвали древний русский город!) Русанов вошёл в связь с аэродромом Гумрак и запросил посадку. Диспетчер ответил, что видимость у него - 300 метров, сухая мгла, аэродром - не принимает.
- Лети на Саратов, 275-й, - посоветовал он равнодушным голосом.
"Саратов - это вообще-то хорошо, - думает Алексей, - там Нина и вообще свой город. Может, это - судьба? Но до Саратова, пожалуй, не хватит горючего, а это - уже конец судьбы…"
- Гумрак, Гумрак! Я – 275-й. Идти на Саратов не могу, кончается водичка. Разрешите посадку у вас?
- Понял тебя, жди, - откликнулся Гумрак. – Доложу в отдел перелётов.
Отдел перелётов - в Москве. Ничего себе, ждите! Но деваться некуда, Алексей приказал штурману настроиться на приводную радиостанцию Гумрака, сказав: "Выбора у нас - нет!" В ногах у него дремал техник, которого, как всегда в таких случаях, взяли вместе с механиком и мотористом на борт, нарушая правила перелёта - ничего не менялось в милом отечестве, сменился лишь техник из-за картошки. Того уволили, вместо него дали нового - технические училища продолжали работать исправно. Новый этот техник, Павлов, намаялся до рассвета с подготовкой машины к вылету и теперь был рад предоставившемуся отдыху. Ему, как и Русанову, 24-й, но он женат. Жену оставил у тёщи - должна рожать, а сам вот улетел с Русановым в командировку. Бессердечным было не только правительство, как считал Русанов, но и начальство, как считал Павлов - могло ведь и другого техника послать.
В кабине радиста тоже ещё не чувствовалось беды - там пели песни от нечего делать механик и моторист. А чего, кабина просторная, можно не только петь, даже лежать и спать, если охота. Вот только парашютов для них не было - не полагалось… Ну, да русские люди никогда не в претензии: надо лететь, значит, надо – не отказываться же? Беззаботность даже украшает русского человека - почему же не повеселиться? Всё равно в российской жизни ничего не изменится. Ну, и не заботились… для этого существует начальство, которое тоже всегда беззаботно.
Начальством были в данном случае Русанов и штурман, отвечающие за благополучный исход полёта. Первым забеспокоился Далакишвили, подняв свою правую бровь на самый лоб:
- Радыокомпас не работаит! - тревожно заявил он. - Сматры: стрэлка савсэм не шевэлица! - Сильный грузинский акцент выдавал штурмана: взволнован, значит, понял уже ситуацию, в которую мог попасть экипаж.
Русанов тоже всё понял. Ожесточённо подумал: "Не хватало мне только этого! Да ещё сухая мгла, как на грех: не видно же ни хрена! Как заходить теперь на посадку?"
Штурман крутил ручки, настраивал - ничего не помогало. Полёт сразу и резко осложнился. Русанов запросил аэродром:
- Гумрак, я – 275-й, отказал радиокомпас, дай пеленг на твою точку!
- Визуально не можешь? Город - видишь? - откликнулся диспетчер без позывных. Связь была устойчивой.
Под Гумраком этим Русанов чуть не разбился – не мог зайти на посадочную полосу из-за сухой мглы: не видно, и всё, хоть на брюхо садись в степи. А это - уже авария, а не выполнение задания, за это не похвалят. И Алексей, чуть ли не до полной выработки горючего, ходил над степью на малой высоте, чтобы отыскать полосу. Пеленги служба наведения давала плохо, экипаж спасло то, что Алексей снизился до 100 метров и успел заметить под собой полосу, когда случайно пересек её в одном из заходов. Тогда круто ввёл самолёт в разворот, построил по секундомеру "коробочку" и после четвёртого разворота выпустил шасси и пошёл на посадку, всё ещё не видя полосы, но зная, что вот-вот она должна показаться. И она показалась - впереди и немного справа. 2 небольших подворота на малой высоте, и вот она: убирай газ и садись. Немного, правда, "скозлил", но ничего - машина уже катилась по полосе: спасены. А если бы полосы не нашли, и пришлось бы садиться на брюхо в степи? Какой-нибудь бугор или яма, и посадка могла закончиться "капотом" - резкой остановкой самолёта с последующим кульбитом через нос на "лопатки". "Капутом", как шутят по этому поводу лётчики, ибо после кульбита, как правило, взрываются от удара баки. Но, слава Богу, всё обошлось и на этот раз. Наверное, счастливчиком в экипаже был сам Алексей. Правда, счастью помогал каждый раз и он сам, своей расторопностью и лётным талантом.
После посадки аэродромный техник по радиослужбе выяснил, в их радиокомпасе сгорел предохранитель. Он показал Алексею тонкую стеклянную штучку с волоском-проводником внутри. Когда он ушёл, оставив штурману десяток запасных предохранителей для замены в полёте в случае надобности - минутное дело! - Далакишвили, скаля в весёлой улыбке прокуренные зубы, сказал:
- Лоша, сматри, каким тонким валаском била прикрэплена наша судба к жизни, а!
Алексею было не до смеха.
- Жопа! - сказал он с обидой. - Предохранитель должен пре-до-хранять, понял! Если бы ты сам заменил его в полёте - у тебя же их там полная коробка! - тонкий волосок был бы сейчас не при чём! Надо быть профессионалом в своём деле, а не надеяться на судьбу!
Это было днём. Под Сталинградом. А теперь был уже вечер, и они заходили на посадку в Куйбышеве. Опять внизу была Волга, чужой и большой город. Завтра – вот так же - будут в Свердловске. А сегодня Алексей пойдёт в этот город, родину своего прапрадеда, один, без дурака штурмана - пусть, собака, подумает на досуге, что надо делать в полёте, если стрелка радиокомпаса не шевелится. Да и самому хотелось после такого тяжёлого дня отдохнуть и подумать кое о чём наедине. Полёты - дело серьёзное, в экипаже не должно быть случайных людей.
Через час после посадки Русанов уже ходил по улицам Куйбышева и представлял, что, может быть, по этим же самым улицам ходили когда-то его предки, прапрадед, сбежавший от порки на конюшне своего помещика на Дон и ставший на Дону казачьим офицером с новой фамилией Хорунжев, доставшейся ему от названия казачьего офицерского звания. Потом уже дослужился до есаула - ротмистра, если приравнивать к кавалерии. Сын этого ротмистра снова вернулся на родину, в Самару. Поступил затем в казанский университет и выправил себе фамилию на свой настоящий корень, русановский. И пошли от него новые русановы, образованные. Сложная штука история…
Алексей увидел бочку с квасом, остановился попить. Стоял в очереди и смотрел на прохожих - шли старики, дети, женщины с авоськами в руках. Медленно вечерело.
Никто здесь не знал его, никто не ждал. Идти было некуда - или всё равно, куда. Русанов напился квасу, отошёл к скверу и сел на лавку. Рядом сидела старушка и что-то вязала спицами. Возле неё играл с котёнком мальчишка - должно быть, внук. Старушка поглядывала на него поверх очков и улыбалась. Мелькали спицы в её руках. Мелькали прохожие. А Русанов сидел и думал: "До чего же несерьёзны у нас люди! Ставят на "волосок" свою и чужую жизнь, да ещё потом бравируют этим. Тем, что нет ума".
Напротив села девчонка лет 15-ти - должно быть, шла домой с урока музыки. Положила рядом с собой на скамью нотную папку с тиснёным портретом: гривастая голова, решительный поворот в профиль, массивный подбородок. Бетховен!
Девочка ела мороженое. Через год - будет девушкой. В серых глазах удивление, блеск любопытства: какой хороший, удивительный мир! И весь - для неё, конечно. Если какой-нибудь дядя не догадается заменить предохранитель… Но пока светлым лучом блуждает на губах улыбка, лёгкий ветерок шевелит белые пушистые волосы. Хороша будет девчонка!
"Дай тебе Бог светлой судьбы, милая!" – подумал Алексей и тут же вспомнил другую девчонку, нищенку с Львовщины. Где теперь она? Как у неё сложилась судьба? И сразу же привычно заныла душа. Но и по необъяснимой смене чувств, тоже привычно - до боли, до щемящей душу нежности - захотелось жить, дышать, видеть людей, любить их, трогать руками ветер. Ведь жизнь, написано в Экклезиасте, суета и ловля ветра. Неожиданно он понял, как показалось ему, простейшую истину: хорошо, что на свете есть и добрые люди.
Люди! Они шли по улице. Это было похоже на поток. Сначала где-то в боковых улочках накапливаются ручейки, потом ручьи, речки, и вот уже река здесь слилась, вобрала в себя всё, как Волга. Река жизни. И не сдвинуть, не убрать. Вечные.
Девчонка ушла. Ушла и старушка с внуком в свою суету. Остался только котёнок. Вечерело всё гуще, твёрже. Потом стали зажигаться огни. Алексей вспомнил ночной старт в Грузии, ночные полёты, подумал: "А ведь тысячи лет назад земля сверху показалась бы совершенно тёмной - ни огонька нигде, на всём шаре. Не было ни керосиновых ламп, ни электричества - одни лучины да плошки с жиром перед идолами. Жизнь во мгле…
Но люди - были. И тянулись к свету, искали правду. Тысячи лет! Неужели это - ловля ветра?..
Откуда-то донеслась музыка - духовой оркестр, танцы! Алексей перестал сомневаться. Жить всё равно хорошо, несмотря ни на что. Потому что жизнь - это уже великий дар природы, и надо ценить его.
Мимо прошла молодая женщина в голубом ситцевом платье. Мелькнули в свете фонаря загорелые ноги, округлость бёдер под платьем, и он поймал себя на желании. Оно возникло в нём неожиданно, некстати и с дикой, необузданной силой - даже трудно стало дышать.
Он медленно поднялся и пошёл по улице. Стало опять грустно и одиноко: кругом люди, а никому не нужен - один. Впереди брёл парень с девушкой. Пиджак - полотенцем висит через левое плечо, правая рука - у девчонки на талии. Склонился, что-то шепчет ей. Могут же люди жить просто! И тогда самому захотелось света, музыки, смеха. Он остановил первого молодого прохожего и спросил, где есть поблизости парк, танцы. Тот нехотя выслушал, но всё-таки объяснил.
Желание не проходило и приносило Алексею такое мучение, что опять стал проклинать свою холостяцкую жизнь. Все живут нормальной человеческой жизнью – с музыкой, любовью, друзьями, семьёй. Только у него нет ничего. В воинских гарнизонах не было иных свободных женщин, кроме, как зло шутили некоторые, "вышедших в тираж погашения дам" и "постоянных жён переменного состава", имея в виду официанток и машинисток из штаба. Ну, и как жить при таком положении холостякам? Разве мыслимы такие длинные перерывы для молодых и здоровых мужчин! Раньше - знал это из книг - были бордели: Зло. А вот так жить - Добро, что ли?
… В парке было людно. Призывно ухали медные трубы оркестра. Жались друг к дружке звёзды на чёрном небе. А кругом - молодость, счастье. Шёпот листьев, казалось, сплетался с шёпотом любви на скамейках. Ласковые руки обвивали любимые шеи. Всем хотелось, чтобы не кончалась молодость, не кончалась жизнь. Наверное, поэтому так густо двигались в темноте к парку светлячки папирос - это запоздавшие парни: после работы надо было помыться, переодеться, поесть. Алексей так и не поел – столовые закрылись, а в ресторан пойти не решился: там без водки не обойтись. А рано утром вылет.
Словно бабочки на яркий свет летели на медные звуки вальса и девчонки - нежные и строгие, неприступные и доступные, всякие. Стучат каблучки по асфальту, шелестит шёлк платьев. Танцы! Сколько неведомых встреч они сулят, необыкновенных слов, волнующих и робких прикосновений. Может, сегодня явится и пригласит тот, что приходит во сне, вымечтанный в ночных грёзах?
Пригласил девчонку и Алексей. Поразило лицо - тонкое, с печальными глазами. Глаза были серыми, и это тоже показалось необыкновенным: она была смуглой, как Ольга. И взгляд далёкий, и ноздри трепетно разымались - лань! Все весёлые кругом, а эта - нет. Может, кого-то ждала, а тот не пришёл. Вот её и выбрал - под настроение. Самому тоже не очень весело было.
На левой руке у девчонки болталась красная сумочка на ремешке.
Приглашал он её молча. Танцевал с ней - тоже молча: слишком строгой казалась. Да и о чём говорить, когда не то у обоих настроение? Ладно, хоть не отказывает…
В углу площадки, подальше от оркестра, сдвинулись в тесный кружок разбитные парни. Разлили в стаканы водку, выпили на глазах у всех и принялись закусывать жирной астраханской селёдкой. Вытерли ладонями губы, закурили и, раскрасневшиеся, пошли приглашать девчонок, дыша на них сивушным перегаром.
Танцевали, вихляясь, похабно прижимая к себе и лапая: приглашали-то "доступных". Один, видно, говорил что-то солёное. Возле него взвизгивали девицы и гоготали парни. Потом парни снова собрались в кучу и "раздавили" ещё бутылку. Чувствуя себя героями, принялись "делиться впечатлениями": "А вон та!", "А вот эта…" Пол под ними забелел от окурков, а лица раскраснелись ещё больше. Танцы!..
Музыка оборвалась, и Алексей отвёл свою партнёршу на место. Потом наблюдал за ней. Подруг возле неё не было, стояла одна. Она казалась чужой здесь.
Опять заиграл оркестр. Но Алексея опередил какой-то парень в серой кепке и в морских брюках-клёш. Она пошла с ним, и тот начал разделывать "линду", вихляя задом и подметая пыль штанинами-юбками.
Другую девчонку приглашать не хотелось, и Русанов поплёлся на прежнее место. Оттуда опять наблюдал за партнёршей. Раза 2 или 3 взгляды их встретились. "Матрос" в кепочке продолжал лихо "подметать", ни на кого не обращая внимания. Алексею опять стало неловко и грустно. Танцевать расхотелось, и он пошёл с площадки прочь, думая о пьяных парнях в клёшах: "Интересно, какими они будут лет через 40, когда станут жалкими пенсионерами, требующими сочувствия в каком-нибудь 93-м году?"
У выхода Алексей обернулся. Девчонка смотрела в его сторону печальным взглядом, словно просила: "Не уходи!.." А может, так показалось. Он пошёл по аллее.
Мигали, точно плакали, звёзды. Рожком желтел месяц над крышами домов. Под фонарями вдоль аллеи крутилась светлая метель из мошкары, и свет лился на асфальт рассеянный, дрожащий.
"Может, вернуться?.."
Впереди темнела скамья. Словно уставшая за день, она в изнеможении откинула спинку назад и безжизненно положила на колени свои гнутые руки. Казалось, даже вздохнула, когда он сел на неё. Тихим вздохом прошелестел и ветерок на деревьях в листве.
Никого не было. От большой, политой клумбы напротив сладко тянуло запахом мокрых цветов. Из темноты донёсся далёкий пароходный гудок - с Волги, текущей под звёздами вот уже тысячи лет. Сколько людей уплыло по ней вниз навсегда!..
- Па-ду-маешь, недотрога! - раздалось в нескольких шагах на аллее. - Не приходи больше сюда, па-длюка, поняла?!
Алексей тоже понял - сидел и думал о ней. А она - вот она: подошла к нему и села рядом. Не поворачивая головы, попросила:
- Дайте, пожалуйста, закурить.
- Вы курите? - Он достал папиросу и улыбнулся.
- Курю. Ой, какая у вас у-лыбка-а!.. Я ещё на танцах заметила. - Она прикурила от его папиросы, выпустила дым. - Я редко курю. Когда тоска на душе.
- Сколько тебе лет? - перешел он на "ты". Она не обратила на это внимания, а может, действительно так было проще.
- 19. Работаю уже.
- Работаешь? Меня - звать Алексеем. Можно - просто: Алёшей.
Она улыбнулась:
- А меня - Женей.
Вечер, казалось, до отказа был заполнен невидимыми сверчками - трещали, трещали. А на лавке - опять молчание, как на танцах. И опять мешали жить Алексею эти оголённые женские коленки. И он, чтобы не сидеть молчаливым идиотом, спросил:
- Часто сюда ходишь?
- Нет, случайно зашла. - Она посмотрела на него. Взгляды их доверчиво встретились - что-то необъяснимое уже произошло. Должно было произойти и дальнейшее. Они об этом теперь догадывались, не знали только пока, как они к этому сближению подойдут. Наверное, как-то само собой… Хотя инициатива, конечно, должна исходить от Алексея - мужчина.
Вздохнул опять ветерок в листве. Где-то на Волге снова прокричал невидимый, с кем-то прощавшийся пароход, болью отдавшийся в сердце: "У-уу!.." У Жени вздрагивали ресницы. У Алексея опять зашумело в висках. Он подумал и произнёс:
- Пошли купаться на Волгу? Вода сейчас, наверное, тёплая.
Она поднялась, и они направились к выходу из парка.
Потом были губы - сухие, жаркие. И глаза - добрые, почерневшие в темноте. И не противящиеся руки, податливое тело. Его рука оказалась у неё под лопаткой, а другая гладила шею, грудь, ползла в запретное. Сладкий дурман заволакивал ему голову, и он всё целовал её, целовал.
Но вот тело её на песке напряглось, стало вдруг жёстким. Он услыхал молящий шёпот:
- Миленький, хватит… мне надо подняться, я устала!
Он не понимал, чего она теперь хочет, и не мог остановиться. Уже нечем было дышать, и тут что-то лопнуло у неё там, на спине - треснуло, и она вскрикнула:
- Ну, пусти же!.. - И села, освободившись, оттолкнув его от себя. Принялась поправлять на себе лифчик, на котором что-то лопнуло или оборвалось, он не знал. А она, увидев его, должно быть, изумлённые, вопрошающие глаза, зло прошептала: - Я же ещё девочка! Отвернись!..
Проходил красноватый дурман. Опять вернулось соображение, мысли о тибетской карме, и тогда стыд охватил его сплошным пожаром. Алексей не представлял, что делать, что говорить. Нелепо начал оправдываться, хотя она ни в чём не упрекала его.
- Прости, Женечка! Не знаю прямо, как это у меня…
Лифчик не держался больше на её груди, и девчонка стала надевать на себя платье - сидя на песке. Стыд у Алексея прошёл, он принялся рассказывать ей о себе, своих товарищах, о том, что по глупости одного из них чуть не разбились сегодня. Тогда она прижалась к нему, заглянула в глаза и, обняв руками за шею, сама поцеловала его. А потом легла спиной на песок и, счастливо рассмеявшись, проговорила:
- А я, тоже сегодня, чуть не умерла. Хотела отравиться.
- Почему? - вырвалось у него.
- У меня мать - сильно пьёт. Приводит мужиков в дом. Вчера с ней сильно поссорилась, а сегодня, когда она ушла на работу, я на свою - не пошла. Целый день думала, как это сделать - не хотелось больше жить. Только у меня духа потом не хватило. Вот я и пошла на танцы, чтобы отвлечься. А встретила там - тебя. На работе прогул, наверное, запишут. Только мне теперь это - всё равно: живая ведь осталась! И ты у меня есть…
Она поднялась, опять обняла его и потянула за собой на песок. Целуясь, тесно прижавшись, они словно боялись потерять друг друга. Ночь над ними уже не казалась такой зловещей и чёрной, и даже месяц был уже бодрячком и светил им приветливо и весело. Стало легко, словно всё плохое кончилось, осталось где-то позади. Но мучило, сводило с ума желание.
- Нет-нет! - шептала она. - Замри, ты - добрый, не позволишь, я знаю.
- Откуда ты знаешь, мы только встретились.
- Мы, женщины, много знаем такого, что вам - недоступно. И потом - у плохих не бывает такой улыбки. - Она и сама счастливо улыбалась и смотрела ему в глаза. А у него заныла душа - утром улетать. И он сказал ей об этом. Но тут же грязно подумал: "А что, если всё же - дрова? Может, зря пожалел? Завтра её трахнет кто-то другой".
- Улетаешь?! - переспросила она и перестала улыбаться. Глаза её медленно наполнялись влагой.
- Улетаю… - горько выдохнул он.
- Всё хорошее - всегда куда-то улетает. А плохое - остаётся.
Он думал своё: "Жизнь даётся один раз. Вдруг разобьюсь завтра или через неделю? Не надо было жалеть…"
- А вот сейчас - ты чужой, - тихо проговорила она, прижимаясь к его груди головой. Он испугался: может, правда, знает что-то такое?.. Но захватила новая мысль: "А ведь могли и не встретиться". Он осторожно поцеловал её - тихо, бережно.
Она сказала:
- Ладно, я согласна… Только обещай мне: что не оставишь меня. Не оставишь?..
Он набросился на неё, раздел, но пока возился, перегорел от своего желания, не успев войти. Никогда ещё с ним такого позора не было - не знал, куда деваться, не мог смотреть ей в глаза. Из-за стыда, растерянности, к нему не возвращалось больше желание, хотя он в душе и хотел, глядя на её нагое тело.
- Ну, вот и хорошо, вот и хорошо, что так вышло, - утешала она его. - Ты просто устал, не ел целый день… - А сама радовалась тому, что осталась невинной. Хотя и чувствовала сожаление: так и не узнала этого. Все об этом столько рассказывали!..
- Что - вышло? Ничего не вышло! - обиделся он, одеваясь.
- Ну и ладно, что же теперь… В другой раз… когда прилетишь назад… Хочешь, я приеду утром на аэродром?
Он промолчал, всё ещё стыдясь её. Она это поняла.
- Когда ты улетаешь?
- Рано. В 7.
- Хорошо. Я приеду.
- Тебя не пропустят. Да и опять - прогул?
- А ты - выйди мне навстречу - на край лётного поля со стороны города. Я попрошу шофёра автобуса, он там остановит. Там - рядом совсем. Успею и на работу… Опоздаю немного! Простят.
- Ладно, - согласился он. - Пойдём?..
Шли медленно, почти брели. Она склонила голову к его плечу и молчала. А он думал: "Что она обо мне теперь?.. Вот к чему приводят перерывы! Да разве же ей это объяснишь? Только хуже… А много ли для счастья надо? Идти вот так… А суетимся".
Шли переулками, по тёмным сторонам улиц. Часто останавливались и смотрели, как гаснут в домах окна. Ночь! Тихо и пустынно в переулках. А им - хорошо. Но к счастью уже примешивается чувство расставания, оно не дает им покоя. И ночной покой - уже и не покой, а какая-то бесконечная и светлая печаль, от которой начинает болеть душа. И Женя не выдерживает:
- Идём ночевать ко мне, а? Сделаешь меня женщиной.
- А ты этого хочешь?
- Теперь - хочу.
- А как мой экипаж? Поднимут тревогу: лётчик пропал! Да и твоя мать - что она скажет нам?
- Ей - наплевать на меня, у неё своя жизнь. Закроемся в моей комнате, и всё.
Алексей простонал от досады:
- Вот не везёт! Ну, надо же!.. Ведь проспим!
Она поняла:
- Ладно, буду ждать тебя… Так даже лучше. Значит, у нас с тобой - такая судьба, да?
Не ответил, раздираемый противоречиями. Думая каждый о своём, они добрались до стоянки такси. И всё молчали, будто не о чем уже говорить, хотя почти ничего ещё не знали друг о друге. Но нет, должно быть, всё-таки знали - было чувство родственности, когда не нужно ничего и спрашивать. А это - важнее, чем знание, где человек рос и что до тебя делал. И Алексей подумал: "Наверное, так бывает".
Боясь нарушить его всё понимающее молчание, Женя тихо прислоняется к нему и замирает. И с этой минуты они ждут такси, боясь вспугнуть тишину, боясь поломать что-то хорошее, боясь горечи расставания. Погасли последние окна – город ослеп от невыносимости. И наконец, появилось такси с зелёным выпученным от напряжения глазом. Пора расставаться – уходить от чужих тайн за окнами, от самих себя. Но разве от себя можно уйти? Женя назвала адрес…
В такси тоже молчали, тесно прижавшись друг к другу на заднем сиденье. Навстречу неслись зелёные огни других такси, редкие фары грузовиков - поздно уже, город спал. Алексей в тоске думал: "Ну, почему так всё время не везёт! Кто меня проклял, за что? Нина? Ольга? Но в чём я провинился перед ними?.."
Машина клюнула носом, присела на спружинивших колёсах и, выпрямившись, застыла у высокого тёмного дома. Вверху на столбе качалась от ветра жёлтая лампочка под стальным абажуром. Качалась от неё тень на земле. И качался, казалось, и дом, и они сами, и всё качалось, и было зыбким, как жизнь.
А теперь качались мысли в голове, и ничего нельзя было понять - всё происходило, как во сне. Женя стояла возле машины и тревожно смотрела Алексею в глаза. Он её обнял и не знал, что сказать, только чувствовал себя так, будто уже торопил кто-то. И не было утешения, были одни глаза, и всё качалось. Донеслось:
- Здесь - живёт моя подруга. Отсюда - ближе к аэродрому, у неё заночую.
Голос шофёра вернул Алексея к действительности:
- Ну, летун, едем - или тут остаёшься?
Всё правильно: уже торопят. Алексей торопливо нашёл губы Жени и поцеловал. Но она не отпускала его, неожиданно расплакалась и висела у него на шее. Шофёр торопил:
- Ну, едем, что ли? Мотор работает!..
- Сейчас… Мотору - я заплачу.
- Алёша, я утром приеду. Это - уже сегодня… Прощай! - Но по-прежнему не отпускала его шею, шепча: - Не хочу расставаться с тобой… с твоей улыбкой.
А он пошёл от неё. Как пьяный, сел в такси, и они сразу поехали. Качало и тут, да так, будто зыбкая жизнь уже кончалась. Качка эта прекратилась, когда выскочили на широкий проспект и помчались по нему легко, словно по Млечному Пути. Красная звезда такси мчала Алексея к его судьбе, относя всё дальше и дальше от другой судьбы, не успевшей слиться в общую. Он с тревогой подумал: "Зачем она сказала "прощай", почему не "до свидания"?.."
До самого аэродрома и гостиницы он думал только о Жене. Видел перед собой её коленки, тоненькую фигурку - сломившуюся, несчастную в своей одинокости. И сердце его ныло, ныло.
- К какому дому мы там подъезжали: номер? - спросил он шофёра, продолжая видеть узкие плечи Жени, её тонкие ключицы, ссутулившуюся, словно от горя, спину. И вспомнил, что в том доме живёт не Женя, а какая-то её подруга. Зря спросил.
- А чёрт его знает. - Шофёр поправил двумя руками на голове кепочку и стал похож на того парня на танцах. Ловко поймал баранку опять, договорил: - Помнил, пока вёз. Мало ли номеров за день? Только познакомился, что ли? - спросил он.
- Нет, - зачем-то соврал Алексей. Может, постеснялся того, что шофёр видел, как он целовался, сам не знал, занятый засевшей в голове мыслью: "Почему - "прощай"? Ведь "прощай" - нельзя говорить женщине улетающему лётчику: плохая примета… И глаза – такие раскрытые, с ресничками, растущими даже из слезничков".
Утром он поднялся вместе с техником. Хотелось спать, но он пересилил себя и пошёл на КП подписывать полётный лист. Проходя мимо буфета в аэровокзале, почувствовал дикий голод и вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего обеда в Гумраке. Но буфет был закрыт, ещё рано, и он пошёл дальше - сначала дела.
К самолёту Алексей вернулся, когда в столовую идти было уже некогда - вот-вот подойдёт экипаж, а ему ещё Женю встречать. Проверив готовность самолёта, Алексей объяснил технику, в чём дело, и отправился на край лётного поля. Там закурил и, всматриваясь вдаль, не пылит ли где автобус, принялся ждать.
За городом, где-то над Волгой, пламенела заря. Она казалась Алексею красной парчой, развешенной над горизонтом. А через несколько минут выкатилось и огненное солнце. Лизнуло своими протуберанцами землю, позолотило ковыли и полезло вверх - на работу. Над головой зазвенел невидимый в небе жаворонок. Радовался, что ли? А Жени всё не было. Последние минуты, которые он ещё мог ждать, не прошли, а промчались. Надо было возвращаться в кабину. Посмотрев на горку окурков у ног на высохшей траве, бросил туда ещё один и направился к самолёту.
"Может, проспала?" Почувствовав, что накурился до горечи, Алексей прибавил шагу. Во рту было сухо, хотелось есть и пить. Ещё раз подумал: "Ну, что же, спасибо тебе всё равно, хотя и не пришла!"
Возле самолёта он напился из термоса чая, который принёс с собой штурман, прожевал остывшую котлету и полез по стремянке в кабину. Остальное происходило привычно и быстро. Пристегнулся ремнями, проверил все вентили, краны, включил аккумулятор и запросил запуск. Запуск разрешили.
Не пришла. Опять вспомнил странные реснички, растущие даже из слезников, нос с лёгкой горбинкой, благородный профиль. Хорошая девчонка, да вот не пришла!..
Вырулил на полосу, нажал на тормоза и, увеличивая газ до полного, хриплым голосом запросил:
- Взлёт!
- Разрешаю.
Не пришла. И адреса нет. Ну и глупо же вышло всё! Где искать, кого, если ещё раз окажется в Куйбышеве? Гудели моторы. Дрожала в слепой, сдерживаемой ярости машина. Алексей отпустил тормоза.
Самолёт бешено сорвался с места, и вот уже навстречу несётся розовая степь, залитая светом. Рука инстинктивно отдаёт штурвал от себя, хвост приподнимается, и экипаж мчится теперь, как на рессорах. Нарастает скорость - пора!
Машина отделяется от земли, шасси уходит в мотогондолы, и в тот же миг Русанов замечает впереди тонкую фигурку девчонки. В первую секунду даже не понял, что это Женя, так был напряжён во время взлёта, а теперь, увидев в её руках огромный букет цветов, почувствовал, как прыгнуло к горлу сердце. Она! Пришла!.. Просто опоздала. А может, будильник подвёл, может, доставала цветы…
В стороне от аэродрома пылил городской автобус.
Русанов взглянул на приборную доску. 7 часов 1 минута. Как нелепо всё… А, что будет!.. Он убрал закрылки, набрал 400 метров и круто развернулся назад со снижением. В наушниках мгновенно раздалось:
- Что случилось, 275-й, что случилось? - Это забеспокоился диспетчер на аэродроме.
- Извини, "Волга", надо попрощаться, не успел!..
Алексей прижал машину почти к самой земле, сделал над Женей горку и вспомнил Машеньку. Всё было почти так же, а его судьбою она не стала. Какой-то он невезучий, что ли? От этой мысли ему сделалось больно, он положил машину в левый вираж и, слушая гневный голос диспетчера: "Прекратить! Немедленно ложитесь на курс!", принялся смотреть вниз, отыскивая там женскую фигурку. Женя махала ему букетом. Было видно, как растрепались на ветру её темные волосы. Но нельзя уже крикнуть, достать - не услышит. Только качнул крылом и увидел, как упала в траву лицом и больше не двигалась. Алексей взял курс на Свердловск…
Моторы гудели ровно. Чего им - железные. А вот сердце билось неровно: на аэродроме посадки будет ждать выговор, да и вообще, получилось опять всё не по-человечески…
Продолжение: