В тот день, когда Ольга Ивановна нашла Ваську на крыльце, шёл мелкий, упрямый дождь, как будто серая осень отрабатывала последнюю смену, - не то плача, не то смеясь своей нищенской радостью. Деревянный домик, обросший мхом и развесистой сиренью, пах старыми половиками, черствым хлебом, и чем-то ещё - неуловимым, но неотвязным, как запах чужого одиночества.
- Господи, - выдохнула она, увидев мокрую, полосатую тушку под лавкой. - И ты тут... Зачем?
Кот приподнял голову, медленно моргнул. Его глаза - золотистые, чуть раскосые, как у степного зверя, - смотрели не то с укором, не то с беспечностью. Ольга Ивановна, вдова уже три года, с тех самых пор, как Серёжа лёг спать и не проснулся, вытерла ладонью влажное лицо, что давно разучилось различать дождь и слёзы.
Она не решалась взять питомца. Соседка Анюта приносила ей котёнка весной, и щенка пыталась всучить летом, - а она всё отворачивалась, думала: зачем ещё одна жизнь, за которую бояться? Зачем эта нежность, что режет, как острая шершавая трава?
Но Васька вошёл сам.
Он сначала робко, на согнутых лапах, встал у порога, чуть фыркнул, принюхиваясь, - и решительно пересёк порог. Потёрся о её ногу, оставив полоску мокрой шерсти, и прошёл, будто знал: теперь он тут главный.
- Ах ты, наглец… - пробормотала Ольга Ивановна, ощущая, как что-то дрогнуло в груди: тепло, тяжесть, глухая, отвыкшая нежность.
С того дня всё изменилось не сразу, но неумолимо. По вечерам, когда за окном смыкалась осенняя мгла, а в кухне потрескивала старая лампа, она сидела в кресле с книгой, а Васька устраивался на коленях. Он урчал - нет, не просто урчал, а говорил с ней: то успокоительно, то настойчиво, а иногда будто упрекал. "Скулишь, мол, баба, а вот — живи."
Она стала говорить с ним. Сначала вслух - о погоде, о соседях, о новостях, что слышала по радио. Потом - о Серёже. "Ты бы знал, какой он был…" - шептала она, гладя тяжёлую спину кота, - "он бы тебя полюбил". И плакала. Сначала тихо, потом так, что всхлипывали стены.
Но дом больше не был пустым.
Соседка Анюта заметила перемену: "Ты похорошела, Оль, как будто скинула десяток лет." А Ольга Ивановна только пожимала плечами, улыбаясь как бы краешком губ. Никто не знал, сколько ночей она всё ещё просыпалась, шаря рукой по пустой половине кровати. Никто не знал, как воет сердце, когда утром в комнате - лишь тёплый комочек на подушке.
Но Васька терпел всё. Он приходил, когда она долго сидела на крыльце, всматриваясь в заросли сирени, и ложился рядом. Он мурлыкал, когда она возвращалась с кладбища - тихо, осторожно, будто заполняя пустоту.
Однажды зимой, когда снег лёг так высоко, что замело половину окна, она вдруг поймала себя на том, что смеётся. Васька, застряв хвостом в ведре, вертелся, как юла, - и в комнате раздалось такое живое, неуклюжее хохотанье, что сама Ольга Ивановна испугалась: откуда оно?
- Ты меня, чудо полосатое, воскресил, - сказала она ему тогда, прижимая его к груди, чувствуя, как горячее сердце бьётся под шерстью.
Весной она наконец открыла настежь окна, впустила ветер. Она стала ухаживать за сиренью, печь пироги, звать внуков в гости. Но в самых тихих часах - на границе света и тени - она всегда чувствовала: где-то рядом Васька. И будто Серёжа тоже - теперь не далеко, а вот тут, на ладони, в каждом уголке дома, в каждом отблеске заката.
И если бы кто спросил её, как она смогла пережить своё горе, она бы только кивнула на полосатого, что, вытянув лапы, дремал на подоконнике.
- С ним, - сказала бы она. - Только с ним…
Пишите в комментариях, что думаете о рассказе 💬 подписывайтесь, у меня много интересных рассказов 🩷👍