Предыдущая часть:
16
Алексей Русанов хотя и прыгал с парашютом 4 раза, но всё равно расстроился, когда начальник парашютно-десантной службы Охотников объявил в полку, что в очередной вторник будет проводить для всего лётно-подъёмного состава учебно-тренировочные прыжки. Алексею сразу припомнилось, как прыгал он с парашютом впервые. Дело было в училище, лица у прыгающих курсантов были напряжённые, бледные. Один курсант даже описался - натекло прямо в сапог, да ещё хлюпало потом и воняло на сквозняке. Но тогда всем было не до смеха: каждому ещё только предстояло ринуться головой вниз в прозрачную пустоту - в бездну. Сгрудились, как бараны, возле раскрытой двери транспортного Ли-2 и нюхали. Хорошо, на борту было 2 инструктора по прыжкам. Отстегнув от своих подвесных систем мешающие ходить парашютные ранцы, они принялись выталкивать перепуганных курсантов из раскрытой двери сразу в 4 руки.
Алексей хорошо помнил, как один из них оттащил описавшегося курсанта от двери в сторону и вновь кинулся подбадривать остальных курсантов: "Ну, пошёл, орёл, по-шё-ол!.." Второй инструктор помогал не словами, а быстрым молчаливым делом: наддавал каждому очередному коленом под задницу, а твёрдой рукой в спину. Суматошный короткий взмах испуганными руками, и очередной "орёл" уже трепыхался в воздухе, хватая ртом пружинистый ветер. Дело, оно всегда убедительнее слов, потому как прыгающие обычно глохнут от страха, и видят лишь пустоту перед собой.
Действительно, Алексей ощутил только жуткое падение тела в пустоту, где не было никакой опоры, затем резкий, останавливающий падение, рывок за плечи, встряхнувшиеся в голове мозги, странный хлопок над головой, и – возвращение из пяток в грудь обезумевшей души. Затем деревянное лицо расползлось в блаженной улыбке, и явилась спасительная мысль: "Всё, раскрылся!.."
Однако привыкнуть к падению в пустоту, к тому, что каждый раз приходится доверять свою жизнь какой-то шелковой тряпке с верёвками, Алексей так и не смог, хотя в последние 2 прыжка уже владел собой и вытянул сам из нагрудной лямки спасительное красное кольцо, освобождающее купол парашюта от брезентового ранца. А не откроется ранец, ищи на груди второе кольцо, от запасного парашюта, подвешенного спереди к системе ремней.
В 5-й раз, перед самым выпуском из училища, Алексей был взят на борт самолёта не прыгать, а "помогать" новичкам в дверях словом - не было в тот день ни одного свободного десантника. Инструктор был, а помощника - не было. Вот он и выбрал себе Алексея за красноречие в курилке.
Когда вышли на "точку выброски", инструктор, как обычно, отстегнул от своей подвесной системы стальные карабинчики обоих парашютов, отнёс ранцы на дальнюю лавку и принялся за дело, стоя возле раскрытой двери без своих парашютов. А вот Алексей не решился подойти к двери с отстёгнутым парашютом. Вдруг какой-нибудь обалдевший от страха "орёл" ухватится за него по-орлиному своими лапами и вытянет его за собой в пустоту!..
Потом он убедился, какое это мучение работать с парашютами, один из которых был укреплён на груди и мешал опускать голову, а другой, подвешенный к самому заду, всё время бил ранцем под колени при малейшем движении. Алексей каждый раз вздрагивал, торопел: вдруг это инструктор, перепутав его с прыгающими, помогает ему "делом", то есть, наддаёт под зад? В общем, помощник из Алексея получился никудышный, инструктор это видел, но молчал, "подбадривая" орлов сразу и словом, и делом. Когда вытолкнули за дверь последнего орла, уже верещавшего где-то в воздухе, инструктор подбежал к своим парашютам на дальней лавке, ловко защёлкнул их карабинчиками на своей подвесной системе, продёрнул тросики с вытяжными красными кольцами в гнёзда на лямках подвесной системы и, подмигнув Алексею, лихим козлом бросился в открытую дверь. Он полетел вниз с длительной затяжкой, чтобы раскрыть парашют ниже курсантов, приземлиться раньше всех и подбадривать их с земли родным, материнским словом, ибо помочь делом уже нельзя, так как ни до чьей задницы не дотянуться. Спасая иного, опупевшего дурака, от перелома ног, инструктор-мать вынужден кричать, вытянув шею вверх: "Эй, ты, му..к! Сядь! Подтяни лямки под ляжки, дубина! Забыл, что ли… мать-мать!.."
Вот, с той поры, Алексей и понял, что прыгать не любит. Откуда же было знать, что пройдёт 2 года, и новый десантник, старший лейтенант Охотников, удивит своей судьбой ещё раз, удивит не только его - заставит задуматься в тот день всех…
Прыгать во вторник начали с утра. Из Марнеули прилетел дивизионный транспортный самолёт Ли-2 с майором Кирсановым и начальниками парашютно-десантных служб ещё двух полков, и началось…
Помощники майора начали выброску в первой эскадрилье, а лютого соперника своего, уведшего у него любимую жену, Кирсанов взял на второй заход с собой - выбрасывать лётчиков четвёртой эскадрильи. Казалось бы, своя рука - владыка, Кирсанов мог взять к себе в помощники и не Охотникова, никто бы его за это не упрекнул, да и вообще все забыли уже про эту давнюю историю, а многие и не слышали о ней совсем. Но он взял себе в напарники именно Охотникова, хотя не знал и сам, почему так поступил. Наверное, всё-таки случайно - просто не подумал. А потом не хотел отменять собственного распоряжения, чтобы не было досужих пересуд и перемывания костей прошлой истории. Не предполагал, что из всего этого получится…
На борту было 26 прыгающих - лётчики, штурманы, радисты, воздушные стрелки. Как обычно перед выброской большой группы Кирсанов и Охотников отстегнули от своих подвесных систем парашюты, чтобы не мешали им при работе, и сложили их на лавке возле кабины пилотов. Бортовой техник, следивший за ходом выброски, заметил - оба десантника были словно бы не в себе и сильно нервничали. Охотников же был особенно расстроен и, кончив помогать лётчикам выпрыгивать, пошёл к двери и сам, чтобы скорее избавиться от неприятного соседства. Но, ощущая на себе подвесную систему ремней, пошёл без парашютов. Забыл из-за расстройства, что оба парашюта лежат возле кабины пилотов на лавке.
Кирсанова охватила нервная дрожь, когда увидел идущего к "дыре" Охотникова. Ещё секунда-другая, и враг сам выберет себе свою жуткую судьбу. А тогда уж кричи, не кричи - никто не поможет. И он ждал… Но в последнее мгновение не выдержал и рванул Охотникова сзади за ремни на себя. Это был момент, когда Охотников уже занёс ногу над пустотой. А когда встретился, отброшенный от смерти, глазами с Кирсановым, то отлила от щёк вся кровь. Обоих била смертельная внутренняя дрожь.
Превозмогая себя, Охотников направился к своим парашютам, пристегнул их трясущимися руками, продёрнул в гнёзда подвесной системы вытяжные кольца и, приблизившись к Кирсанову в раскоряку, потому что мешали теперь парашюты, прокричал ему в самое ухо, прикрытое чёрным шлемом:
- Спасибо, Михаил Петрович! Не забу-ду-у!.. – И двинулся к двери.
- Дурак! - закричал гневно Кирсанов. - Может, я тебе вытяжные концы-то - загну-ул!..
Охотников обернулся. И опять отлила кровь от его щёк. Но снова он себя превозмог и, не сказав ничего, со страшным лицом бросился в дверь вниз головой. А вот Кирсанов после этого не смог прыгнуть вообще. Прокричал появившемуся борттехнику:
- Давай на посадку-у!..
Техник доложил лётчику: "Посадка", выпрыгнули, мол, все. И самолёт пошёл на снижение. На земле Кирсанов хотел признаться экипажу Ли-2: задумал, мол, загнуть плоскогубцами концы вытяжных тросиков на ранцах парашютов Охотникова. Но передумал - нелепо. И достав из кармана комбинезона аккуратные пассатижи борттехника, сказал:
- На, раззява, у тебя из кармана выпали!..
Перед ужином Русанов зашёл в духан, размышляя: "Всё равно по пути. Может, свежего пива привезли…" Однако пива в продаже не было, и Алексей, всё ещё возбуждённый утренней историей и собственным прыжком, заказал себе порцию грузинских пельменей "хинкали" и 100 граммов рома. За столом возле окна, куда он сел, уже находился подвыпивший майор, который руководил утром прыжками. Он спросил:
- Ну, как, старлей, прыгал сегодня?
- Прыгал. Вы же нас и выбрасывали.
- А я вот - отпрыгался. Всё! Не могу больше, и не буду.
- Почему, товарищ майор? - удивился Русанов.
- Сломалось у меня что-то внутри. А она… час назад… встретила на дороге - и "спасибо"! На кой мне её спасибо?..
- Не понял, о чём вы говорите?..
- Вот и я - не хочу понимать! - выкрикнул майор. - Ушла - значит, всё. И нечего больше подходить!..
Русанов обиженно промолчал: чего орать-то? Но майор не унимался:
- Завтра опять людей надо выбрасывать, а я – не могу. Я, заслуженный мастер спорта! Можешь ты это понять или нет?!
Простив в душе грубость майора, Алексей спросил:
- А почему - не можете?
- Потому, что боюсь! Отпрыгался Мишка Кирсанов!..
- Может, пройдёт?.. - сказал Русанов неопределенно. - У меня тоже был случай, в прошлом году. Думал, не смогу больше летать. А ничего - летаю.
Кирсанов обрадовано уставился Алексею в глаза:
- Ну, и как - не боишься? Только - честно!
- Не боюсь. В четверг вот - полечу ночью самостоятельно по маршруту. До этого - только по кругу летал.
- Спасибо, старлей! Верю тебе. Ты - из породы охотниковых… Хотя от природы - я тоже не трус! Только вот что-то сломалось сегодня во мне. Понимаешь, внутри…
Шагая уже не в столовую, а назад, "наужинался", Русанов думал, глядя на звёздное небо: "Эх, жизнь! Смотришь вот на звёзды, на Млечный путь, и начинаешь понимать, какая ты крохотная песчинка!.. А суетимся, летаем - что там ещё?.. Ссоримся. И ничего не можем изменить на своём пути. Хотя сознанием - вмещаем в себя весь мир и звёзды. Вот уж воистину, неисповедимы пути твои, о, Господи!"
17
В четверг Русанов столкнулся на ночном старте аэродрома соседей с Лодочкиным - носом к носу. От неожиданности Лодочкин поздоровался:
- Привет! - И протянул руку.
Не шевельнувшись, Русанов ответил:
- Тебе - я руки не подам.
- А, ты же обещал избить меня своими руками?
- Передумал. Хотя проучить тебя - следовало бы.
Лодочкин - не уходить же с поджатым хвостом! - переменил тему:
- Я слыхал, ты уже ночью летаешь? Кто у тебя штурманом?
- Ты же знаешь, из другого полка прислали.
- А, этот… с разновысокими бровями? Орёл крючконосый.
- Да уж, не воробей!
- Ну и как: не боитесь?
- Чего?
- Да так, ничего. Я вот решил: пусть мухи летают. Их много.
- Нехорошо шутишь.
- Чудак ты, Алексей. Всё донкихотствуешь? А жизнь, она, брат, по другим законам идёт.
- Поэтому ты и собрался жениться на этой выгодной тётке из облпотребсоюза? С машиной, домом в Тбилиси и возрастом за плечами.
- Ну, будь здоров! Посмотрим, на ком женишься ты… - Лодочкин пошёл в темноту. Русанов успел ему выкрикнуть в спину:
- А знаешь, почему я тебя не отметелил? Боялся руки испачкать!
Лодочкин растворился в темноте, а Русанов стоял и думал: "У нас - уже новый тип дерьмочеловека появился. Его мать - наша эпоха, отец - социализм. Честность и благородство вымирают, а эти - плодятся везде, словно муха Цеце".
- Привет, Алёша! Закурить есть?
Подошёл Михайлов, похожий в профиль на римского консула с густыми усами. Закурили. Мимо проехал бензозаправщик и обдал их пылью. Пряча светлячки папирос, они отвернулись от пыли, поругали местный старт за сутолоку и отсутствие травы, но всё же признали: "У них - бетонка, зенитные прожекторы! А у нас, хотя и трава, нет такой пыли, зато и твёрдого покрытия нет. Поэтому, здешних, на реактивные и переводят вперёд нас".
Заметив, что Русанов чем-то расстроен, Михайлов спросил:
- Ты чего, Лёша?
- Лодочкин подходил.
- Ну и что?
- Донкихотом обозвал.
- Так это же хорошо! - Михайлов рассмеялся. - Значит, считает тебя порядочным человеком. А что? Как бы смешно и наивно донкихоты не выглядели, а подлецы их всё же боятся.
- Эх, Костя! - Русанов вздохнул. - Кому теперь страшен Дон-Кихот?
- Ну, не скажи! - не согласился Михайлов. – Чудак - опасен мерзавцу хотя бы тем, что может высказаться о нём при всех, не боясь.
- А мы дожили - что и высказаться уже боимся.
В тёмную высь неба взметнулись, а потом легли снова на землю голубые лучи прожекторов - 2 узкие длинные полоски. В их свете стало видно, как кто-то бежит. Михайлов узнал своего радиста.
- За мной, - проговорил он с досадой. - Как стал комэском, хоть не отходи никуда!
Но радист прибежал по другому поводу:
- Товарищ майор, машина к вылету уже готова, нас ждут.
- Хорошо, Юра, скажи - иду.
Радист помчался назад, а Михайлов зачем-то протянул Русанову руку - будто не собирался сегодня больше увидеться:
- Ну, пока. Мне сейчас на отработку полёта в лучах прожекторов. А то, что мы не можем высказаться, как ты сказал, тоже не совсем верно. Тебя послушать, так уже нет и настоящих мужчин в России! Конечно, люди все - разные. Но ведь есть и бойцы. Одного из них, смею тебя заверить, ты видишь перед собой.
- Что, надумал выступить с донкихотской речью? Где, если не секрет?
- Помнишь историю с бомбометанием по буровикам?
- Ну, помню.
- Так вот, мне теперь известно, кто их бомбил. И я - лично собираюсь взять его за жабры! Подробности - расскажу тебе потом, сейчас некогда. Жизнь, Алёша, удивительная штука! Хотя бы уже тем, что правда минувших событий в ней - рано или поздно, а прорастёт, как трава.
Михайлов побежал догонять радиста и растворился в темноте - будто и не было. А Русанов почему-то подумал о том, что самое тяжёлое - это прощание с хорошими людьми. Всегда - станция, блестящие рельсы, последний вагон с фонарём, и человека больше нет. Он глубоко вздохнул.
Небо в звёздах обшаривали лучи зенитных прожекторов - не затерялась ли какая в темноте?..
Майор Михайлов, он же Костя, "Брамс", рубаха-парень и забубенная душа, человек, так любивший жизнь и так крепко с ней связанный, не знал, что часы, минуты и даже секунды его жизни уже сочтены. Он отошёл от Русанова в 22 часа 20 минут. С этого момента каждый его шаг был приближением к смерти, ибо на жизнь судьба оставила ему уже не так много - 1 час, 17 минут и 6 секунд.
Михайлов легко подошёл к стремянке и стал подниматься в кабину. Нет, на этот раз уже не в кабину – в свою летающую могилу. Нога занесена… Но человек обернулся:
- Ну, что, Андрей, спать хочется, да? – весело спросил он сверху техника самолёта. Над головой Михайлова ночным пожаром горели звёзды.
- Само собой, товарищ командир. - По голосу чувствовалось, техник улыбается тоже.
- Ничего, на том свете отоспимся.
Если б только Михайлов знал, какой зловещей покажется потом технику его фраза! Люди, шаг за шагом, начнут припоминать всё - поведение, слова, фразы, которые говорил он в ту ночь видевшим его, и они, припоминая их, будут искать в них рок, предчувствие, смысл, и всем от этого будет не по себе.
А он - сказал это просто так, и залез в кабину. Нащупал кнопку аккумулятора в темноте, и включил свет. В кабине загорелись лампочки, спрыгнули с электрических нулей все стрелки в приборах. Увидел на сиденье парашют, взял его и стал надевать. Пристегнул на животе в металлический "узел" лямки, и сел в кресло пилота. Приборы неярко фосфоресцировали. Посмотрел на светящиеся стрелки часов на приборной доске - 22.28. Жить ещё оставалось 1 час 9 минут. Он этого не знал.
- Володя, готов? - спросил он, оборачиваясь через правое плечо, к штурману.
- Готов, "Брамс", можешь запрашивать запуск.
- Радист - готов?
- Готов, командир, всё в порядке! - ответил радист из своей кабины, слышавший все переговоры по внутренней связи. Гудели гироскопы включённых приборов.
- Эх, вызвездило-то как! - сказал штурман. - А луны - всё нет…
В бомболюке ещё возились техники - что-то перепроверяли. Оттуда доносились их раздражённые голоса:
- Не видно же, посвети ещё!
- А я тебе - что, не свечу, что ли?!
- Лёнь, а ты его - фонариком, по тыкве. Освети ему этот вопрос навсегда! - проговорил кто-то третий.
Михайлов высунулся из своей форточки:
- Эй, Одесса! Без некорректных реплик не можете?
Техники внизу притихли - было слышно только, как что-то подкручивали ключами. "Ну, не травит больше?" "Нет, теперь порядок".
Михайлов взглянул на часы: 22.31. Пора было запрашивать разрешение на запуск. Он опять высунулся:
- Господа биндюжники, пора запускать!
- Готово, командир!
Из-под машины выскочил Андрей Марков и, отбежав вперёд, чтобы его хорошо было видно, покрутил над головой фонариком - вычертив в темноте золотой нимб. Михайлов тотчас же переключился на внешнюю связь и запросил разрешение на запуск.
- 250-му запуск разрешаю! – раздался в наушниках голос Лосева. Михайлов повернул голову в сторону КП, увидел, как вспыхнули голубыми мечами прожекторы и начали обшаривать тёмное небо, и только после этого запустил моторы. Кабина сразу наполнилась ветром и рёвом. Дрожала приборная доска, подрагивали на педалях ноги, всё вибрировало. Дубравин закрыл фонарь кабины, и ветра не стало.
В сторонке от аэродрома скрестились в небе лучи прожекторов, поймали в перекрестие силуэт самолёта, ставший сразу белым, и повели его по чёрному бархату звёздного неба. Михайлов, сидевший в кабине в ожидании разрешения на выруливание, понял: кто-то из очередных отрабатывает полёт в лучах прожекторов и противозенитный манёвр. Голубые щупальца вели самолёт долго, а он всё не мог из них выскользнуть – манёвр не получался. И тогда лучи разом легли на землю и погасли.
Нет, у Михайлова на фронте такого не было, он сразу вырывался из слепящего плена, правда, не на этом, на другом типе самолёта, но опыт - всё равно опыт. Получится и на этом самолёте! И тут в наушниках раздалось: "250-й, выруливать разрешаю после того, как приземлится 237-й!"
Черно впереди. Но вот на посадке вспыхнул прожектор - он протянул свой луч вдоль всей бетонированной полосы, и в нём задымились клубами пылинки, жучки, мошкара. А ещё секунд через 20 в луч вошёл из темноты самолёт и сразу стал белым и красивым, как бабочка. Только колёса темнели крупными чёрными каплями.
Михайлов взглянул на часы - 22.36 - и порулил к старту.
Севший самолёт стремительно удалялся в пустоту темноты - прожектор погас, виднелись только бортовые огни. Словно золотые пуговицы на рубашке светились вдоль полосы плафоны бетонки.
- "Брамс", а знаешь, я надумал жениться, - сказал штурман.
- На Галочке? - спросил Михайлов.
- Нет. Её Лейлой звать, в Тбилиси живёт.
- А как же с Галочкой?
- А что Галочка? Галочка - себе на уме с горошком: с другими переписывается. Понимаешь, встречалась со мной, а ему - нежные письма писала.
- Да? Прости, я не знал.
- Смотри! Бензозаправщик!..
- Вижу, Володя, вижу. Не нарулю, - ответил Михайлов. Притормозил, пропустил бензовоз и, переключившись на внешнюю связь, продолжал рулить к старту. Дубравин не заметил, что Михайлов отключился, и принялся объяснять ему свои планы:
- Понимаешь, Костя, надоело всё. Хочется спокойной жизни. А Лейла - девушка что надо! Ты же знаешь, как грузины воспитывают своих дочерей! Ну, вот, эта - будет преданной.
Михайлов взглянул на часы - 22.38 - и прибавил обороты: взлёт должен быть в 22.40, надо было поторапливаться.
- Куда ты спешишь, "Брамс"? Моторы перегреешь!..
Опять за аэродромом вспыхнули прожекторы - кто-то снова отрабатывал выход из лучей. И тут торопливо заговорил радист, отключая Михайлова от внешней связи:
- Командир! Радиостанция "в ключе" отказала, возвращайтесь!
Михайлов переключился на внутреннюю:
- А как в микрофонном режиме, работает?
- Работает.
- Ладно, не в Арктику летим: над аэродромом.
- Слушаюсь: работать в микрофонном, - отозвался радист и умолк.
Михайлов вырулил на старт. Впереди из густой темноты зловеще смотрел своим кровавым глазом огонь-ориентир на высокой штанге - указывал направление взлёта. Михайлов нажал на тормоза, дал полный газ и, под нетерпеливое содрогание самолёта, запросил:
- Глобус, я – 250-й, взлёт!
- Взлёт разрешаю.
С КП хорошо было видно, как в темноте, словно из двух огромных паяльных ламп, показались длинные языки выхлопного пламени моторов, донёсся грохот, и бортовые огни, сорвавшись с места, помчались в черноту ночи. Лосев посмотрел на часы: 22.40. "Молодец! Точно график выдержал".
Михайлов быстро набрал 3000 метров высоты, перевёл на дистанционном компасе силуэт самолётика с взлётного курса на курс 54 градуса и начал строить коробочку для выхода на линию зенитных прожекторов.
Теперь он шёл над аэродромом - под углом от него. Справа внизу, если повернуть голову назад, горела золотом цепочка огней вдоль бетонки. Михайлов приготовился к слепящему удару лучей прожекторов, которые должны были вскинуться с земли в небо, но их всё не было.
И вдруг увидел - впереди, далеко, вспарывая темень неба, вспыхнули 2 узких и длиннющих луча и, стремительно приближаясь к его самолёту, начали ощупывать небольшое облако. Затем скрестились и, рассекая ночь и пронзая её глубину, метнулись к нему - прямо в кабину. Прорвавшись сквозь прозрачный пол ослепительной резью, свет ударил Михайлову в глаза и заставил мгновенно напрячься. Зеркалами сверкали приборы. Глаза слезились. Казалось, что в кабине поместилось солнце или яркая электросварка.
Сузившимися зрачками Михайлов впился в авиагоризонт и почувствовал, как нагревается спина и немеют на руках мускулы. Так бывало у него и на фронте. Только там прожекторы были вражеские, а вокруг самолёта кипела смерть из зенитных разрывов. Сейчас машину не швыряло с крыла на крыло, но всё равно лететь стало трудно. Моргни, потеряй на миг авиагоризонт, и ты его уже не найдёшь на приборной доске, не отличишь от других, сверкающих приборов-зеркал. А тогда - потеряешь сначала пространственное положение, потом - перевернёшься, ну, и так далее…
- А здо`рово, "Брамс"! Кругом чернота, а здесь – как на сцене!
- Только мы с тобой - не артисты и играть на этой сцене не собираемся. Наша задача – противозенитный манёвр, - ответил Михайлов. И рывком вогнал машину в левый вираж со снижением. Лучи сразу соскользнули с самолёта и заметались где-то сбоку.
В кабине стало темно, привычно зафосфоресцировали приборы, но глаза различали их ещё плохо. Михайлов выровнял машину.
И снова слепящей резью полоснуло по глазам – лучи нащупали машину, повели её опять. Глаза на этот раз заслезились сильней - устали. Михайлов швырнул машину вправо. Глаза залепило темнотой.
Снова яркий свет через несколько секунд. Михайлов смахнул с лица пот и опять вышел из лучей. Они – уже где-то сзади - пометались по небу, пошарили в пустоте и, не найдя ничего, обессиленные, легли двумя солнечными нитями на чёрную землю. По очереди укорачиваясь, погасли. Михайлов радостно сказал:
- Ну, как мы их?!.
Привыкнув к темноте, он взглянул на звёзды вверху и, пройдя по курсу 2 минуты, начал разворачиваться вправо, следя за силуэтом самолётика на приборе, пока он не отвернул свой нос под прямым углом. Михайлов убрал крен и повёл машину с новым курсом, поглядывая на часы. Через 2 минуты он опять начал разворачиваться вправо и ждал, пока силуэт на приборе развернётся носиком вниз. Готово! Теперь лететь так – 4 минуты.
Они двигались под углом от посадочной полосы в сторону невысоких гор, вернее - предгорий. Огней бетонки не видели, так как были от них далеко в стороне. Если бы сейчас Михайлов шёл на посадку, ему пришлось бы подвернуть вправо ещё, чтобы попасть на линию, параллельную старту. Но надо было закончить задание – последний раз выйти на прожекторы, и потому он построил относительно них свой маршрут по "коробочке". Высотомер показывал по-прежнему 3000 метров, горы - были внизу, всё пока было правильно.
Если бы Михайлов мог знать, где поджидает его смерть, он взглянул бы вниз и увидел, что находится как раз над тем местом, над той роковой горой, с которой суждено столкнуться. Но он не посмотрел, когда закончил работать в лучах прожекторов. И фактически в третий раз пошёл всё по тому же маршруту над горой, только уже на малой высоте, ошибочно полагая, что снижается для захода на посадку.
Да, пролетев над своей будущей могилой на высоте 3000 метров, лётчик ни о чём не подумал и, взглянув на часы, вновь начал разворачиваться вправо на 90 градусов. Опять засёк время - надо пролететь 2 минуты с новым курсом и сделать ещё один разворот на 90, чтобы выйти на прожекторы, то есть, закончить вытянутый прямоугольник-"коробочку".
- Темно как! - невесело сказал Дубравин. - Не видно ничего.
- Темновато, - согласился Михайлов. - Луна взойдёт только после часа ночи, а сейчас… - Он посмотрел на часы. – 23.15.
Жить им оставалось 22 минуты. Они этого не знали.
Дубравин сказал:
- Костя, пора! 2 минуты прошло.
И Михайлов выполнил разворот на 90, чтобы выйти на зенитные прожекторы, а потом уже неотвратимо пойти по коробочке смерти - своему последнему маршруту.
Под углом к прожекторам показались огни посадочной полосы внизу - "пуговицы". Эти "пуговицы" тянулись в направлении 93-х градусов. У Михайлова был курс 54 – на прожекторы. Он спросил:
- Володя, как считаешь, мне пойдёт серый костюм?
- Почему - серый? Ты же блондин! Тебе - лучше в чёрном…
- А мне - нравится серый. И галстук – серенький такой, с искрой. Костюм я уже заказал, брат, через 3 дня - примерка.
Не знал человек, что через 3 дня спрашивать его размеры будет плотник, а не портной. Мог бы сшить доски и без размеров - всё равно в гробы положат не тела, а кирпичи: для веса. Но и плотник не знал, как хоронят разбившихся лётчиков.
- Костя, ты что, всерьёз думаешь забрать Татьяну Ивановну?
- А почему тебя это удивляет?
- А ребёнок?
- Что - ребёнок? Я детей люблю. Подрастёт, и тоже будет называть меня "Брамсом". Это же здорово, а?
- По-моему, глупо.
- А, ничего ты, Вовка, не понимаешь!..
Впереди взметнулись лучи прожекторов, и Михайлов напрягся. Вот они скрестились в небе косым церковным крестом, приблизились - и полосонули снизу по кабине. Опять слезились глаза, опять Михайлов "нырял", уходя от лучей, и они, опять обессилев, легли двумя светлыми нитками где-то внизу, на земле, и погасли.
Михайлов пошёл на снижение. Посмотрел на силуэт самолётика на компасе и… не перевёл его. Не перевёл, забыл, непростительно забыл! Опомнись, "Брамс"! Ты же хочешь жениться, жить. Ты заказал себе новый костюм…
Не обратил внимания и штурман на то, что Михайлов не перевёл компас на посадочный курс - заболтался, пижон. Привык во всём полагаться на лётчика, так и не стал серьёзным человеком Владимир Дубравин. И то, что жить им оставалось теперь только 9 минут – было в основном на его совести: пренебрёг своими непосредственными обязанностями! Опомнитесь, беспечные люди - вы же неправильно строите свой маршрут: впереди у вас - гора!
Нет, не опомнились. Беспечно доживали отпущенное им, ничего не прощающей, судьбой. 9 минут, и последний вздох на земле. Нет, уже не 9 - 8…
- "Брамс", давай завтра шашлычков сообразим, а?
- Шоб я пропал! Ты угадал мои мысли. – Михайлов рассмеялся и, развернув машину вправо на 90, продолжал снижаться. Высота была уже 650 метров.
Штурман взглянул на часы и зевнул - 23.31. Оставалось 6 минут… Хотелось спать. Дубравин опять зевнул и сказал:
- Хорошо женатикам. Спят сейчас, обнимают своих жён…
- Выпускаю шасси! - сказал Михайлов и поставил пульт шасси на "выпущено". Открылись створки мотогондол, в кабину ворвался дополнительный шум от моторов, шипение воздуха. Уменьшилась на 50 километров скорость. На приборной доске внизу загорелись 3 зелёные лампочки - "шасси выпущено". Всё, как положено. Михайлов чуть добавил "газку" и запросил по радио:
- Глобус! Я – 250-й, задание выполнил, высота - 400, вошёл в круг полётов, разрешите посадку.
- Шасси? Я - Глобус.
- Выпущено. Прошу посадку.
- Курс?
Курс! Лосев просил проверить курс! Проверьте же, это - последний шанс, больше не будет: остаётся всего 2 минуты - 120 секунд, ещё не поздно!..
- В норме! - ответил Михайлов, даже не взглянув на компас, будучи уверен, что идёт с правильным курсом - вон и штурман молчит, тоже слыхал вопрос. - Прошу посадку!
- Посадку разрешаю, - спокойно проговорил Лосев в микрофон и выглянул из КП в окно, отыскивая в темноте красный и зелёный бортовые огни самолёта Михайлова, заходившего на посадку. Ничего не увидел, равнодушно взглянул на вращающиеся бобины магнитофона и, положив микрофон, закурил. Ночь обещала быть спокойной, всё шло по плану. И тишина - хорошая, успокаивающая. Ни одного самолёта на посадке, затихло всё - ни гула, ни пыли. Лёгкий ветерок донёс лишь двойную "прибойную" волну далёких сверчков, и опять ночь затихла.
Спала земля. Гасли последние огоньки на горах - это догорали костры чабанов. Только красный взлётный огонь на штанге в конце полосы, казалось, чего-то напряжённо и кроваво ждал, будто знал, что Михайлов выпросил у Лосева не разрешение на посадку, а билет в чёрный вагон. До последней остановки оставалось 90 секунд.
- Командир! Исправил рацию, порядок!
- Молодец, Юра! Ты что, весь полёт исправлял?
- Ага. Уже связался с землёй в телеграфе. Ответили.
- Ладно, посапывай. Сейчас сядем.
Оставалось 30 секунд, когда штурман испуганно закричал:
- "Брамс", "Брамс"! Впереди что-то!!.
- Где, Володя?!
- "Бра-а-мс"!!!
Михайлов увидел - гора! Хватанул штурвал на себя и, завалив крен влево, сунул секторы газа вперёд до упора, чтобы не потерять скорость и не свалиться. Оба мотора взвыли. И взвыл в своей последней истошной мысли лётчик: "Эх, Воло… Та-а-ня-а-а!!!" Может, даже и закричал.
Да, в последнюю секунду Михайлов увидел, как надвигается в глаза какая-то тёмная масса, машина вздыбилась, но её несёт брюхом и колёсами прямо на гранит, и нет уже сил перескочить через эту каменную смерть - выпущено шасси, и тогда, оскалив зубы, сжавшись и помертвев, он закричал:
- Та-а-ня-а-а!!!
Раздался страшной силы взрыв, молния, треск в сознании - и тьма, тьма поглотила уже экипаж навсегда, навечно.
Татьяна Ивановна Волкова спала тревожно. В комнате стояла августовская липкая духота. Что-то снилось: чертил небо какой-то страшный, докрасна раскалённый метеорит. Он так зловеще, так кроваво горел, что сердце будто прошило электрическим током. Она проснулась и негромко вскрикнула:
- Ой!..
На подоконнике тикал будильник. Было тяжело на душе. Она села на кровати и включила ночник. Свет не зажёгся, значит, уже было поздно. Тогда она протянула руку к будильнику, зажгла спичку и увидела стрелки. На часах было без 20-ти 12. Мужа не было - ещё не вернулся с полётов. Но почему так тяжело на душе, так тяжко?..
За окном, где-то далеко, завыла собака. И опять тревожно и тихо. Как у пойманной в кулак птицы, сдвоило сердце. Пугала темнота - луна ещё не вышла из-за гор.
Татьяна Ивановна подтянула ноги к подбородку и, сидя так, в одной нижней сорочке, задумалась, глядя в тёмный квадрат окна - там колыхалось что-то белое. Марля от мух, догадалась она. Окно из-за духоты она вечером раскрыла, а ветерком, видимо, сорвало марлю с гвоздиков кое-где. Оттого, что марля, как живая, колыхалась, ей стало вдруг страшно, и она снова простонала: "Ой!.." А затем повалилась на постель лицом вниз и, не понимая, что с нею, затряслась в рыданиях, чувствуя, как текут по лицу слёзы, как становится от них влажной подушка.
- Смотрите, смотрите, что это?! - проговорил на КП дежурный штурман и протянул руку в направлении гор. - По-моему, там горит что-то большое! - тревожно договорил он.
В той стороне, куда он показывал, в черноте ночи появился высоко над землей ослепительный огненный шар и, расширяясь во все стороны огненными брызгами, начал разваливаться и быстро уменьшаться. Огненные брызги от него отходили по небу всё дальше и дальше, пока не исчезли из вида совсем. Только в одном месте, там, где первоначально возник огненный шар, продолжал светиться небольшой огонь, похожий теперь на костёр. И штурман предположил:
- Может, чабаны в горах плеснули бензина в костёр?
Лосев хрипло спросил:
- Что? Бензин!.. Откуда у чабанов бензин? Да и зачем это им?! - Он метнулся к столику, схватил микрофон: - 275-й! Для связи, я - Глобус!
- Слышу вас хорошо, - раздался из динамика на столе знакомый баритон Русанова.
- 279-й! Для связи, Глобус.
- 9-й на приёме, слышу вас хорошо.
- 241-й, для связи.
- Слышу вас хорошо.
- Где находитесь? Ничего не заметили на горах?
- Был какой-то огонь, но погасло.
- 250-й, для связи! - запросил Лосев Михайлова, вспомнив, что тот просил посадку и, вероятно, находился уже на четвёртом развороте.
Михайлов не ответил. Решив, что лётчик переключился временно на внутреннюю связь и разговаривает с экипажем, Лосев глянул на плановую таблицу, освещая её длинным китайским фонариком. В воздухе находился ещё один экипаж, капитана Волкова. Лосев выкрикнул в микрофон:
- 206-й, для связи!
- 206-й слушает, - отозвался Волков.
- Где находитесь?
- Захожу на прожекторы.
- Хорошо, продолжайте. 250-й, куда вы запропастились?! Для связи!
Михайлов не отозвался.
- Хвостовой 250-го, передайте переднему, чтобы немедленно переключился на связь с Глобусом! Давно пора сидеть уже, а вы куда-то пропали! Где находитесь?
Динамик безмолвствовал: ни радист Михайлова, ни сам Михайлов не отвечали. Лосев снова поднёс к губам микрофон, но не включил его, а сказал, обращаясь к дежурному штурману:
- Передайте на аэродромную радиостанцию: пусть немедленно свяжутся с радистом 250-го в телеграфном режиме. Приказ лётчику: вступить со мной в связь! Перешёл, видимо, на внутреннюю, что-то выясняет там с экипажем и не слышит меня. - Лосев включил микрофон и продолжал вызывать: - 250-й, 250-й…
Михайлов не отвечал. Не могли связаться и с его радистом, хотя тот сам только что просил ответить ему на связь. Куда мог подеваться экипаж, который заходил уже на посадку? Непостижимо. И Лосев, обведя взглядом дежурного штурмана, дежурного лётчика и начальника связи полка, вновь поднёс к пересохшим губам микрофон:
- Всем, всем, всем! Я - Глобус. Немедленная посадка! Всем немедленная посадка!
Первым отозвался с маршрута Русанов:
- 275-й понял, задание прекращаю!
- Вас понял, иду на посадку, я – 279-й.
- 241-й, понял: посадка.
- 206-й понял, иду к вам.
И опять не ответил только 250-й, больше в воздухе никого не было. Лосев, вглядываясь в темноту, нащупал на столике коробку "Казбека", достал папиросу и начал прикуривать. Пальцы у него подрагивали.
Динамик молчал. Молчали присутствующие на КП. Горел и горел красный огонь в конце полосы. Не проезжали автомашины, никто не опробовывал на стоянке моторов, ни один самолёт не рулил. И не подлетал никто пока к аэродрому - тишина вокруг установилась полная, зловещая. Было невыносимо.
Неожиданно бодро заговорил оживший на столе динамик:
- Глобус, Глобус, я - 250… - И словно захлебнулся.
Лосев рванулся к микрофону. Ужаленный радостью, из серого стал красным, не нажимая кнопки, спросил у начальника связи:
- Что, 50-й, да? Рация, наверное, барахлит?
Из динамика опять выплеснулось хрипло и рвано:
- …рой …решите… апуск.
Лосев взорвался яростью:
- Кто включился? Я - Глобус! Прижимай крепче кнопку!
- Я 252-й, разрешите запуск! - неожиданно громко и чётко рявкнул динамик – лётчик внял совету.
- Прекратить запуск! Прекратить всё! - кричал Лосев в микрофон, разряжаясь от боли. - Отбой!..
В стороне от аэродрома взметнулись в чёрное небо лучи, скрестились, и так, зловещим косым крестом в черноте, стали перемещаться, приближаясь к аэродрому. Лосев опять нажал кнопку:
- Выключить прожекторы! Прекратить отработку!.. - Микрофон полетел с треском на столик. Лучи, словно испугавшись, вздрогнули, и погасли.
Загнанно дыша, командир полка повернулся к дежурным. Они увидели, как помертвело его лицо. В уши всем опять стала натекать вязкая тишина. До предела, казалось, напрягся красный огонь на штанге - вот-вот лопнет. Все молчали.
На лестнице, ведущей на вышку КП, раздались чьи-то тяжёлые шаги: ступеньки жалобно заскрипели - поднимался кто-то немолодой, медленно, грузно. Все замерли.
Распахнулась дверь, и в чёрном звёздном прямоугольнике появилась массивная фигура тёти Шуры. В руках у неё был алюминиевый бачок с едой.
- Тяжело как к вам подыматься, - проговорила она, отдуваясь. И натолкнулась на пустой, мёртвый взгляд Лосева. Он смотрел на неё, не мигая, не понимая, чего она хочет и почему она здесь, перед ним.
Будто кто ударил старую официантку под сердце. Ойкнула, выпустила из рук тяжёлый бак и, закрываясь, как от яркого света, попятилась.
Звенела на полу большая, приплясывающая крышка от бака. Вспыхнул прожектор на посадке. Все поражённо молчали.
Лосев отвернулся, взял микрофон и осевшим голосом начал давать команды лётчикам, заходившим на посадку.
В час ночи взошла луна, и на невидимых до этого, далёких горах замерцали голубовато-холодным светом ледники. На аэродроме Сандар всё было выключено. На стоянке забелели силуэты реактивных бомбардировщиков, а поршневые, из полка Лосева, были похожи, если смотреть на них сверху, с КП, на большие, положенные на землю, тёмные кресты. Люди все куда-то, казалось, попрятались, затаились. Только красный зловещий огонь на высокой штанге всё ещё горел, и на него больно было смотреть.
Лосев, обессилевший от запросов в микрофон, опустился на стул. Михайлов так и не ответил ему, и он прохрипел:
- Всё… выключайте!
Начальник связи осторожно, с негромким сухим щелчком, выключил радиостанцию и тихо, не скрипя половицами, вышел. Лосев остался один. Он сидел так, охватив голову руками, пока не занялось на востоке бледное, измученное утро. Пустое небо без звёзд показалось ему пепельным, прогоревшим – одна серая зола в виде кучек облаков.
Наконец-то, словно ошеломлённый тяжёлым известием, поморгал красный огонь на штанге и погас - скоро придёт на смену яркое солнце. Начнётся день, а вместе с ним и новая жизнь. Ночь - уже в прошлом, ждать от неё больше нечего.
Днём начались поиски. С аэродрома поднимались вертолёты. Зависали вдали, будто стрекозы, высматривающие что-то внизу, и летели дальше. Сообщений от них не поступало.
Место катастрофы обнаружили только в 12 часов. В 2 часа дня оттуда вернулись эксперты, и начались опросы людей, прокручивание магнитофонной ленты. Лосев казался ко всему безучастным и только много курил. Лицо его было уже не коричневым от летнего загара, а чёрным и постаревшим. Почернели и спёкшиеся губы, запали глубже глаза, резче обозначились морщины у глаз. Он был, как высохшая от зноя земля.
К вечеру всё было известно. Самолёт Михайлова взорвался, столкнувшись с горой. Куски оплавленного металла разлетелись в радиусе двух с половиной километров. Была найдена маленькая плюшевая обезьянка - талисман лётчика (поди ж ты, уцелела!) и кисть руки штурмана с ручными часами. Часы остановились в момент удара и показывали 23 часа 37 минут и 6 секунд по секундомеру. На циферблате был нарисован от руки силуэт истребителя тушью. Это были часы Дубравина. Нашли лимб дистанционного компаса. Компас был установлен на курс 54 градуса - на прожекторы. Это всё и объяснило: лётчик забыл, а штурман не проконтролировал перевод компаса на курс посадки, и маршрут поэтому был построен неправильно.
На карте крупного масштаба эксперты вычертили схему рокового полёта. Рассчитав по скорости полёта и времени все отрезки гибельного маршрута, они сначала ошиблись. По их расчётам выходило, что Михайлов должен был столкнуться с горой на полторы минуты раньше. Но потом вспомнили, что после выпуска шасси скорость уменьшилась с 400 километров до 350, и всё совпало: самолёт должен был столкнуться именно тогда, когда он и столкнулся.
На разборе катастрофы председатель экспертной комиссии из штаба Воздушной Армии стал объяснять лётчикам обстоятельства гибели:
- Товарищи! Майор Михайлов - был отличным, дисциплинированным пилотом. И это отчасти, как ни парадоксально, тоже способствовало гибели экипажа. Дело тут вот в чём. Все вы, несмотря на особое суеверие, распространённое среди авиаторов всего мира, частенько пренебрегаете режимом полёта. Ходить по кругу полагается на 400-х метрах, а вы ходите, бывает, и на 450-ти, и забираетесь даже до 500. Неточно выдерживаете время нахождения на участках маршрута, и потому отрезки пути у вас бывают нестандартными. Михайлов же – был точен во всём. К чему это привело?.. А вот к чему. Пройди он от первого разворота ко второму не 2 минуты, а, допустим, 2 с половиной - и он никогда не столкнулся бы с этой горой. Он прошёл бы после второго разворота левее её. Это говорит нам о том, что лётчик выдерживал временные интервалы точно по секундомеру, как указано было в задании. Далее. Держи он высоту на 60 метров больше положенной - и самолёт прошёл бы над самой горой, в 4-х метрах от её вершины. Что это, товарищи? Случайность? Нелепое невезение? Судьба, в которую все так верят? Нет, и нет. Ночью, как никогда, возникает опасность столкновения с другими самолётами, летающими не по "коробочке". И если экипаж, летящий по "коробочке", превысит заданную высоту, он может стать на пути других экипажей преградой, то есть, для входящих в круг полёта на посадку или выходящих из него на маршрут, когда внимание лётчиков уже ослаблено. Михайлов понимал это и помнил. Он вёл свою машину везде точно, не отклоняясь от заданного режима ни на йоту. Он - думал не только о себе.
Но главных, основных, что ли, причин гибели – всё-таки 3. 1-я: экипаж забыл перевести компас на курс посадки после того, как закончил работу в лучах прожекторов. 2-я: не было луны. Будь этот полёт при луне - катастрофы не произошло бы: экипаж увидел бы преграду на своём пути гораздо раньше. Правда, надо и тут отдать должное мастерству погибшего лётчика. Мы осматривали то место, где самолёт ударился о гранит. Удар был скользящим… - Полковник взял в руки макет самолёта и показал на игрушечной, склеенной из картона, горе, как и в какое место горы пришёлся удар - игрушка была точной копией. Продолжил: - Это значит, что лётчик очень быстро отреагировал на команду штурмана: первым должен был увидеть препятствие, конечно, штурман, так как пилот смотрит в тёмную ночь в основном на авиагоризонт. Михайлов, видимо, не стал долго допытываться, что к чему, и рассматривать, а мгновенно хватанул штурвал на себя и завалил левый крен. Он успел даже обороты моторам вывести до полных - обломки секторов газа стоят в положении "полный вперёд". Он хотел увеличить мощность, чтобы не потерять скорость и вытянуть машину выше препятствия, одновременно уходя от него влево. Но… ему не хватило 8 метров! Лётчик почти мгновенно успел набрать целых 48 метров! Ночью. Это был отчаянный и умелый прыжок с выпущенным шасси. Удар пришёлся, как видите, с разворота и почти в самую вершину горы. Не хватило… 8 метров. Горькая, обидная смерть! Будь шасси убрано или, заметь штурман препятствие на пару секунд раньше, лётчик вырвал бы экипаж из лап смерти. Он боролся умело, ничего не забыв и не упустив со страха. Но - ему не хватило 8 метров…
Полковник горестно вздохнул, обвёл взглядом лица присутствовавших и, передохнув, продолжал:
- И – 3-я причина. Командир полка. Да, есть тут, товарищи, и вина подполковника Лосева. Он не проинструктировал лётчиков перед полётами, не напомнил им специально о необходимости перевода компаса с курса зенитных прожекторов на курс посадки. Косвенная вина, конечно - я тоже лётчик и всё понимаю: не предусмотрел - но… всё-таки - вина, как тут ни крути.
Сидевшие в зале почувствовали, что говорить это сейчас, при Лосеве, слишком жестоко. Экипаж уже не вернуть, зачем же делать так, чтобы человек казнился всю жизнь? Все посмотрели на сцену, туда, где сидел за столом командир полка. Он был чёрный, окаменевший. При словах полковника даже не шелохнулся, только устало закрыл глаза и долго не открывал их. Все вдруг разом почувствовали: когда какие-нибудь торжества или награды, рядом всегда замполит и парторг. К наградам они имеют отношение. Когда же катастрофа в полку или авария, и надобно отвечать, то ответчик - всегда один: командир полка. Вот и теперь он сидел один, как на скамье подсудимых - ни Дотепный, ни Тур к нему рядом не сели. Они к полётам не имеют никакого отношения. И если Дотепный был хоть в душе солидарен с командиром полка - был хмурым и переживал, то Тур при последних словах председателя экспертной комиссии весь засветился от радости - торжествовал. Многим из лётчиков захотелось его придушить в эту минуту. У всех - горе, а этому - радостно, мать его в душу!..
Русанов, сидевший в переднем ряду, вспомнил, что на ленте магнитофона, которую им тут прокручивали, было записано: "Курс?" Это голос Лосева - он напомнил Михайлову, чтобы тот проверил курс. Но Михайлов почему-то ответил: "В норме". Значит, ответил, не посмотрев. Так иногда бывает, когда лётчик в чём-то очень уверен. И Русанову стало остро жаль Лосева: "Не по справедливости с ним!.. Выходит, тоже судьба?.."
Расходились из клуба поздно, в молчаливом оцепенении.
Три дня стояли в клубе цинковые запаянные гробы. Возле гробов - приспущенное полковое знамя. Сменялись в почётном карауле часовые. Полк ждал родственников погибших - им послали телеграммы. К исходу второго дня они прилетели.
У Михайлова был жив только отец - седой, с мужественным лицом, генерал в отставке. Выслушал всё без слёз - видно, в дороге наплакался, глаза были опухшими и красными. 3 года назад он схоронил младшего сына, тоже лётчика - разбился при испытании нового самолёта. В живых осталась теперь только дочь. Она жила в Хабаровске и не приехала - он не послал ей телеграмму: сестра Константина готовилась стать матерью.
Отец Владимира Дубравина тоже приехал один – жену убили в 46-м году бандеровцы, когда он был секретарём райкома под Львовом. Владимир - был у него единственным сыном. Новую жену, от которой родилась девочка и была ещё маленькой, он не захотел брать с собой: справится как-нибудь сам. Но не справился, когда Лосев по горькой своей обязанности заговорил с ним о сыне - потерял сознание, и у него пошла носом кровь.
Хоронить Юру Щеглова прибыла из Красноярска тётка. Отец вылететь не смог: постигло ещё одно горе - получив извещение о гибели сына, умерла от сердечного приступа и жена. Тётка Юры была старенькой, сухонькой и всё время плакала. От неё узнали: Юрий у стариков Щегловых тоже был единственным, уцелевшим от войны, сыном – 2 его старших брата погибли на фронте. Всё это она рассказала, всхлипывая, утирая глаза концами тёмного, повязанного на голове, несмотря на лето, платка.
Хоронили экипаж Михайлова в воскресенье утром. Стояла душная, плотная жара - замерло всё, не колыхнёт. Сизая полынь сделалась от жары и пыли ломкой, сухой. Заденут её ногами, и с мёртвого стебля осыпается только пыль с седыми листиками-иголками, оставляя кустик голым.
Так и двигались молча, поднимая густую пыль. Впереди шёл офицер с орденами и медалями Михайлова на подушке. За ним - другой: нёс 2 медали Дубравина. У радиста наград ещё не было.
Сняв фуражки, 4 лётчика несли на плечах гроб с прахом Михайлова. В 10-ти метрах от них покачивался на плечах офицеров второй гроб, с Володей Дубравиным. Чуть дальше - несли третий. За гробами шли однополчане погибших, крестьяне из деревни. Не было на похоронах только двух человек: тёти Шуры – начался жестокий запой, и Татьяны Ивановны Волковой – будто бы заболела.
В знойное, раскалённое небо выкатывались из медных труб тяжёлые, как стон, скорбные такты похоронного реквиема. Ударами судьбы бил барабан. И обрывалось у всех что-то в душе. Люди думали о смерти, жизни и шли печальные, помудревшие.
Возле глубокого Кумисского оврага, на косогоре, открытом для всех ветров, показалось кладбище. Над ним, до самого линялого неба, дрожало штилевое, разомлевшее марево. Пыльный, оранжевый диск маленького и далёкого солнца, словно замер в бездонном небе. А на земле - сухостой…
У свежевырытых могил процессия остановилась. Оседала пыль. Сухо стало во рту у всех. И ни кружечки воды не захватили с собой - не догадался никто. Воздушный стрелок, рядовой Нуралиев, которого не планировали в экипаже Михайлова на полёты из-за ненадобности и который уцелел, и вместе с остальными шёл хоронить своих товарищей, почувствовал себя плохо из-за духоты, хотя и вырос в жаркой Киргизии - его взяли под руки.
Опущены на землю гробы. Возле них сначала все сгрудились, а потом отошли, пропуская к могилам взвод солдат с заряженными карабинами. И опять медленно оседала пыль, и стало тихо: Дотепный, сжимая в руке фуражку, приготовился произнести прощальную речь.
- Товарищи! - начал он глухим голосом. – Сегодня мы провожаем в последний путь наших дорогих братьев - Костю Михайлова, Володю Дубравина и Юру Щеглова. Трагическая смерть оборвала их молодые жизни. Вы знаете, они - даже не женаты. Они не успели пожить на земле, хотя много успели для жизни сделать. Константин Михайлов - сражался на фронте. Володя Дубравин и Юра Щеглов по молодости лет - почти не воевали. Но они были отличными воинами, товарищами, друзьями.
Дотепный говорил обыкновенные, простые слова. Он говорил о жизни, о погибших, как о живых, и, слушая его, люди плакали.
- … невозможно выразить словами всю боль утраты, которую мы понесли. Мы потеряли с вами настоящих мужчин. Просто невозможно смириться с тем, что их уже нет с нами. Посмотрите на памятник Косте… Там его фотокарточка. Он всегда улыбался, потому что был человеком жизнерадостным, весё… - Дотепному не хватило воздуха. Справившись с собой, он неожиданно закончил: - Прощайте, сыночки!..
Полковник сошёл с холмика, опустив голову, горбясь. Его место на возвышении занял Лосев. На землистом лице его выделялись только светлые, выгоревшие на солнце, глаза. Беззвучно шевелились чёрные, спёкшиеся губы. Наконец, до всех чуть слышно донеслось:
- Прошу прощения, я - не могу…
Впервые не поставив в воздухе привычную "печать", Лосев отошёл в сторонку и там застыл с сухими, без единой слезинки, глазами. В них, казалось, витала мысль о смерти и суетности всего.
В сильных руках мужчин забилась тётка Юры: "А-а! А-а!..". И по толпе, хватающим за душу ветерком, прошёлся плачущий стон женщин. Но его неожиданно пресек звучный голос Волкова:
- Товарищи! Сегодня мы пришли проводить в последний путь лучших сынов нашей партии и народа, которые своим бескорыстным служением Родине снискали почёт и уважение товарищей.
Слова падали, как камни, и сначала не доходили до сознания Русанова - только почему-то давили, давили, были неприятны своей казённой привычной ложью и казались кощунством в такую горькую минуту: не собрание же, не подведение итогов к празднику…
- … утрата. Да, она тяжела, товарищи. Но мы ещё плотнее должны сомкнуть наши ряды. Никакая смерть не свернёт нас с намеченного пути! Мы - большевики, коммунисты! Мы достойно будем продолжать дело наших товарищей! Это дело - есть служение нашей великой Родине.
Волков говорил бодро, громко, по-советски. Его слушали, и не было уже слёз на глазах - каждый думал о чём-то другом, не о похоронах, и уже не замечал этого. Никто не заметил и того, как сменился оратор и мелким непрерывным горошком посыпались другие "советские" слова - чуть помельче и чуть полегче, но такие же бессовестные, за которые никогда не подозревают в "ненашести", хотя должно было бы быть наоборот: выступает советское бездушие, чуждое народу, растлевающее его живую, чувствующую душу. Оно походило на монотонное вытекание завонявшейся воды из треснувшего кувшина - вода текла сначала по клеёнке, а потом уже капала на пол, капала, безостановочно.
- … откликнемся новыми успехами, боевыми делами! Вот перед нами знамя полка… Пронесём… Спите спокойно… Вечная память…
Слушая Тура, Русанов на какую-то минуту перестал улавливать суть и даже почувствовал неожиданное облегчение: ни одной мысли в голове, никакого чувства в душе! Слова доносились до его сознания рваными обоймами, выпускаемыми из партийного рта-автомата. Это было, как на бессмысленном собрании: что-то привычное, нудное, от чего всегда возникала сонливость и утрачивался смысл происходящего. Казённые слова отключали не только от мыслей, но и от горя. Русанов уже не понимал ни самого себя, ни доносившихся слов. Беда, чувства - всё исчезло. Он не заметил, как на холмик поднялся Одинцов и, только услыхав его выкрик, вздрогнул и очнулся.
- Прощай, "Брамс"! - выкрикнул Одинцов. - Прощайте, Юра и Володя! Мы не забудем вас!
Оркестр заиграл реквием. К солнцу взметнулся женский плач, и дорвали душу неожиданные и резкие залпы прощального салюта. Запахло горелым порохом. В могилы опускали на верёвках гробы с кирпичами.
На крышки гробов посыпались комья сухой земли - забарабанили. Потом раздался скрежет лопат, и земля потекла в могилы лавиной. Поднялась пыль, стало душно до обморока.
Сплавляясь с жаром неба, в последний раз поднялась ввысь медь оркестровых труб. Когда всё было кончено, установилась душная, одуряющая тишина. И вдруг эту тишину ещё раз оглушили прощальным залпом солдаты. Видно, второпях им не объяснили, когда и сколько раз нужно стрелять, вот они и палили, когда опускали гробы, потом поняли свою ошибку и теперь вот исправили её. От выстрелов звенело в ушах. Потерял сознание отец Дубравина. Воды не было. Тогда его подхватили, как Нуралиева, под руки и, торопясь, понесли к машине, чтобы скорее доставить в деревню и там привести в чувство.
Похороны заканчивались судорожно, торопливо. Ещё солдаты не успели подравнять холмики, разложить венки, а все уже устремились с кладбища прочь – почти бежали. Хотелось пить, и жутко было останавливаться, хотя все задыхались - остановишься, будет слышно, как сухо стучат лопаты: за-ка-пывают!.. В поле поднялось целое облако пыли от торопившихся ног. Ушёл и Лосев, чтобы не видеть этого позора. Только гневно спрашивал Дотепного:
- У нас партийное руководство способно на что-либо, кроме слов?! Водой даже не обеспечили!..
- Тут я во всём виноват, товарищ командир: доверился Туру… Просил его подогнать санитарную машину с врачом…
- Говнюки сраные! Ничего доверить нельзя!..
Словно в насмешку показалась санитарная машина, ехавшая с Милевичем - к разбору пожара. Лосев не сдержался и грязно выругался. А закончил неожиданно хладнокровно и едко:
- А всё это потому, что полковник Дотепный не имеет стремления стать генералом. Знает, что его должность не позволяет ему. Зачем же стараться? Так, что ли? - И поставил "печать".
Дотепный промолчал, отстав от командира.
Подавленные, молчаливые, люди разбивались в поле на отдельные кучки и уходили всё дальше и дальше от кладбища. На автобусе повезли только родственников погибших и тех, кто оказался проворнее и поближе: Тур, Волков, кое-кто из штабников, уставших от духоты. Собрав заступы и лопаты, тронулись в путь и те, кто закапывал могилы. Медленно загребая сапогами пыль, они уходили последними.
Продолжение: