Тишина в избе после рассказа Ефима была гробовой. Даже треск дров в печи казался кощунственно громким. Агафья белела на глазах, крепко обнимая Маринку, чьи синие глаза, казалось, вобрали в себя весь леденящий ужас поляны в кедраче. Кукла с черными слезами лежала на столе, как обвинение, распространяя горький запах мерзлой земли и полыни.
- Тень... его тень... - прошептала наконец Агафья, глядя на куклу. - Да он же... раздвоился! Как человек грешный душой! И то... что гналось... Господи, помилуй...
Ефим молча кивнул. Он чувствовал пустоту в желудке и странную тяжесть за пазухой, где еще недавно грел клок шерсти. Теперь он его выбросил - запах стал невыносимым, напоминающим гниющую хвою у корней.
- Не медведь страшен, - повторил он, глядя в потухшую печь. - Он сам как загнанный зверь. То, что за ним... оно... древнее. Старше кедров. Старше самой памяти. - Он замолчал, не находя слов. Как описать бездонный холод, исходивший от той Тьмы? Как передать животный ужас могучего зверя?
В дверь постучали. Три раза - коротко, сухо, как стук костяных пальцев. Все вздрогнули. Даже Бурка, мирно дремавшая на пороге (Федор ее оставил "для охраны"), подняла голову и глухо заворчала.
На пороге стояла Арина. Но не та, что приходила прежде. Казалось, годы за одну ночь придавили ее еще сильнее. Лицо было пепельно- серым, глаза ввалились глубже, а в их глубине плясали не острые искры знания, а отблески настоящего страха. Она несла с собой не запах трав, а смрад гари и чего- то... металлического, как ржавчина.
- Пустите, - проскрипела она, не дожидаясь приглашения. - Беда не ходит одна. Она вьюгой лютует.
Она прошла к столу, ее взгляд упал на плачущую куклу. Старуха не удивилась. Она лишь крякнула, как старая ворона.
- Чуяла... - проговорила она. - Чуяла сердцем. Тень Космача оторвана. И Хозяин Низин проснулся. - Она произнесла это имя - "Хозяин Низин" - шепотом, но оно повисло в воздухе тяжелым, ядовитым дымом.
- Кто это, Арина? - спросил Ефим, вставая. - Что за Хозяин?
Арина покачала головой, доставая из мешка не пучки трав, а горсть черного, будто прожженного угля, пепла.
- Не имя ему знать. Не время. Он - холод под корнями. Он - тишина перед гибелью зверя. Он - то, что ждало, пока Косматый ослабнет, тень свою растеряв. - Она посмотрела на Маринку. - А девочка... девочка- то его видела? Не глазами, так душой?
Маринка молча кивнула, прижимаясь к бабке.
- Кукла плачет его болью, - сказала Арина, указывая костлявым пальцем на темные пятна. - Она - как ловушка для тени. Багульник да кедр - не только от сглазу. Они - как корни, что к земле тянут. Тень Косматого к ней прилипла. Частичка.
- Что?! - ахнула Агафья. - Да как же так? Это же оберег! Чтобы охранять!
- Охранять? - Арина горько усмехнулась. - Да, охранять. Но не только дитятко. Всякую силу можно повернуть. Оберег стал мостом. Мостом для тени. И для того, кто за ней охотится. - Она бросила пепел на стол рядом с куклой. Пепел зашипел, будто живой, и сдвинулся к кукле, образовав вокруг нее черное, зловещее кольцо. - Чует Хозяин Низин слабину. Чует лазейку. Через боль, через страх... через эту куколку.
Ефим почувствовал, как по спине побежали мурашки. Мост. К ним. В дом. К Маринке.
- Что делать? - спросил он, голос его был тверд, но в глубине глаз бушевала буря. - Уничтожить куклу?
- Уничтожить? - Арина резко подняла голову. - Да ты что, старик? Оторванную тень выпустишь? Она прилипла! Как репей! Выпустишь - Хозяин ее мигом схватит. А с ней - и силу Косматого всю. И тогда... - она не договорила, но все поняли. Тогда Хозяин Низин станет сильнее. Непобедимее.
- Так что же? - в голосе Агафьи слышались слезы. - Сидеть и ждать, пока эта... эта тень через куклу к нам не явится? Или тот Хозяин?!
Арина задумалась, перебирая в мешке что- то твердое, звенящее. Ее лицо стало сосредоточенным, жестоким.
- Надо укрепить мост, - сказала она неожиданно. - Но не для тени. Для *него*. Для Косматого.
- Для медведя? - изумился Ефим. - Укрепить? Как?
- Соединить, - прошептала Арина. - Помочь тени вернуться. Тогда Косматый станет целым. Сильным. Может... сможет снова быть сторожем. Держать Хозяина в Низинах. - Она вытащила из мешка странный предмет. Это была не трава, не корешок. Это была... медвежья лапа. Не настоящая, конечно. Сделанная из темного дерева, тщательно вырезанная, с когтями из желтого, тусклого металла. Она была древней, почерневшей от времени и рук. - Моя бабка делала. Для сильных духом. Да не пригодилась. Духов сильных поубавилось.
Она положила деревянную лапу рядом с куклой, внутри кольца пепла.
- Нужна связь, - сказала Арина, глядя на Маринку. - Крепкая. Искренняя. Дитя чистое, сердце открытое. Дитятко, - она обратилась к Маринке, и голос ее стал странно мягким, почти ласковым. - Поможешь большому, косматому? Он не злой. Он потерялся. Очень боится. И очень грустит.
Маринка смотрела на старуху, потом на куклу с черными слезами, потом на деревянную лапу. В ее синих глазах не было сомнения.
- Он плачет? Как кукла? - тихо спросила она.
- Да, солнышко, - ответила Арина. - Плачет без слез. Поможешь?
Маринка кивнула. Она осторожно подошла к столу, протянула руку и положила ладошку прямо на голову своей тряпичной куклы, поверх черных пятен. Арина быстро схватила ее свободную руку и положила на холодное дерево медвежьей лапы.
- Держи, - прошептала знахарка. - Держи крепко. Думай о нем. О большом, косматом. О том, как ему страшно и грустно. Зови его... домой. К его тени.
Агафья хотела что- то сказать, запротестовать, но Ефим схватил ее за руку. Его глаза горели. Это был шанс. Единственный.
В избе стало тихо. Слишком тихо. Даже дыхание замерло. Маринка закрыла глаза. Лицо ее стало сосредоточенным. Она сжимала куклу и деревянную лапу. Арина начала тихо мурлыкать что- то бессловесное, древнее, как сам лес. Пепельное кольцо вокруг куклы вдруг замерцало тусклым, зловещим светом. Черные "слезы" на кукольном лице будто задвигались, поплыли.
Вдруг Маринка вздрогнула. Ее глаза распахнулись. Не от страха. От удивления. Она смотрела не на куклу, а в темный угол избы, за печь.
- Деда... - прошептала она. - Там... рука...
Ефим и Агафья резко обернулись. В углу, в глубокой тени, куда не падал свет лучины, проступило что- то. Неясное, колеблющееся. Как дым. Но дым складывался в очертания... огромной, мохнатой лапы. Когтистой. Это была не целая тень медведя. Это была лишь часть. Костяная, темная, едва видимая лапа, протянутая из ниоткуда. Она висела в воздухе, дрожа, словно пытаясь что- то нащупать. Нащупать куклу? Маринку? Или деревянную лапу на столе?
- Его рука... - выдохнула Маринка. - Он тянется...
Арина зашипела, ее мурлыканье оборвалось. Она резко сбросила руку Маринки с деревянной лапы.
- Хватит! - рявкнула она, хотя голос дрожал. - Отпусти, дитятко! Отпусти!
Маринка испуганно отдернула руку от куклы. Призрачная лапа в углу дрогнула, заколебалась сильнее и... начала таять. Распадаться на клочья темного дыма. Через мгновение в углу снова была лишь обычная тень.
Но на столе, на том месте, где лежала деревянная медвежья лапа, произошло нечто. Дерево почернело, будто обуглилось. А на его поверхности, четко, как резьба, проступили глубокие царапины. Свежие. Будто огромные когти только что сжали ее в ярости или отчаянии.
Арина схватила почерневшую лапу и сунула обратно в мешок, как раскаленный уголь. Ее руки дрожали.
- Слишком поздно... - прошептала она, и в ее голосе была безнадежность. - Или слишком рано. Хозяин Низин чует попытку. Он перекрыл путь. Когтями. - Она посмотрела на царапины на деревянной лапе, которые еще секунду назад были невидимы. - Косматый не смог дотянуться. А теперь... теперь он знает, где искать. Где его тень. И Хозяин знает. Мост... он все еще тут. Но теперь он под контролем Тьмы.
Она встала, вдруг согнувшись еще больше, как под невыносимой тяжестью.
- Готовьтесь, - бросила она на пороге, не оборачиваясь. - Он придет за своим. И за тем, что удерживает его здесь. - Ее взгляд скользнул по кукле, по Маринке. - Скоро.
Дверь захлопнулась. В избе остались только треск дров, запах гари и страха, и кукла на столе. Черные слезы на ее лице высохли, оставив лишь темные, въевшиеся пятна. А на ее грубой тряпичной ладошке, лежавшей поверх пепельного кольца, проступили четыре тонкие, едва заметные царапины, как от когтей.