Рассвет был хмурым и молчаливым. Лес встретил троицу - Ефима, Федора и Семена - не птичьим гомоном, а гнетущей тишиной, нарушаемой лишь зловещим хрустом снега под валенками да тяжелым дыханием Бурки. Пес, вчерашний «герой», теперь шел позади, низко опустив голову, единственный глаз беспокойно скакал по заснеженным стволам. Его «спецназовский» пыл куда-то испарился.
- Ну и тишина... - пробормотал Федор, нервно поправляя топор на плече. - Как перед бурей. Или перед... ну, знаешь. - Он кивнул в глубь леса. - Может, вернемся? Солонину съедим сами, здоровее будем!
- Иди уж, Федя, - отозвался Семен, стараясь казаться спокойнее. - Раз пришли - идем. А то Агафья засмеет. И Бурка твоя струсила, гляди-ка!
Бурка лишь глухо заворчала, как бы оправдываясь.
Ефим шел первым, его глаза, привыкшие читать тайгу, выискивали малейшую аномалию. Следы медведя, огромные и четкие, вели от околицы прямо в чащобу. И между ними - та самая загадочная борозда, ровная, глубокая, будто кто-то волочил тяжелое бревно или... сани.
- Видишь? - Ефим указал пальцем. - Как будто тащит что-то. Арина права была. Не просто бродит.
- Может, добычу? - предположил Семен. - Лося завалил, да не осилил утащить, вот и волочит по частям? Хотя... следов крови нет.
- Не на лося это, - покачал головой Ефим. - И не на добычу. Смотрите, следы ровные, не спешит, не оглядывается. Как... по делу идет. Знает куда.
Они углубились в старый кедрач. Воздух стал гуще, холоднее, пропитанным запахом хвои и вековой сырости. Солнце с трудом пробивалось сквозь переплетение ветвей, рисуя на снегу причудливые, дрожащие тени. Бурка вдруг резко остановилась, шерсть на загривке встала дыбом. Она не залаяла. Она заскулила - тихо, жалобно, как щенок, и прижалась к ногам Федора.
- Ты чего, Буркаша? Испугалась? - Федор попытался ее ободрить, но голос дрогнул. - Чего там?
Ефим поднял руку, сигнализируя остановиться. Он прислушался. Казалось, сама тишина гудела. И тогда он увидел.
Впереди, в просвете между двумя могучими кедрами, на поляне, залитой призрачным утренним светом, стоял Он. Огромный, черный силуэт на фоне белизны. Медведь. Но не просто медведь. Он стоял спиной к ним, неподвижно, как изваяние. И был не один.
Рядом с ним, чуть в стороне, лежала... тень. Нет, не просто тень от дерева. Это была вторая фигура, такая же крупная, но бесформенная, словно размазанная по снегу. Она не отбрасывалась медведем - она была самостоятельной. Темной, колеблющейся, как дым, но осязаемо реальной. И она была связана с медведем тонкой, едва заметной в сером свете струйкой... чего-то. Как будто медведь тащил за собой эту тень, и она оторвалась, упала, потеряв связь.
- Мать честная... - выдохнул Семен, крестясь. - Это... это что?
- Его ноша... - прошептал Ефим, леденея внутри. Борозда на снегу... Она вела к этой... тени. Не предмет волочил. Это часть его самого? Его двойник? Его душа?
Медведь не поворачивался. Он, казалось, смотрел на эту тень, на свою потерянную часть. Его могучие плечи слегка подрагивали. От напряжения? От боли? От бессилия?
Федор, побледневший как снег, судорожно полез в карман.
- Солонину... - прошипел он. - Может, угостим? Авось, отстанет... или тень его съест вместо нас?
Ефим резко схватил его за руку.
- Не шевелись! - приказал он тихо, но железно. - Ни звука!
В этот момент Бурка, преодолев страх, издала короткий, прерывистый лай - не грозный, а скорее вопрошающий, полный собачьего недоумения. И медведь повернул голову.
Не на них. Он посмотрел поверх их голов, куда-то вдаль, сквозь стволы деревьев. Его глаза, те самые бездонные колодцы, были обращены туда, где лежала деревня. Туда, где был дом Ефима. И в его взгляде не было ни злобы, ни угрозы. Была... тоска. Глубокая, невыносимая тоска. И немой вопрос.
Затем он издал звук. Не рык. Не рев. Глухой, протяжный стон, похожий на скрип векового дерева на ветру. Звук, от которого кровь стыла в жилах. Он наклонил свою огромную голову к упавшей тени, словно пытаясь ее поднять, соединить с собой. Тень дрогнула, поползла к нему на сантиметр, но связь была слабой. Она не поднималась.
- Он... он не может... - ахнул Семен, забыв про страх. - Он же... страдает!
Ефим почувствовал странное тепло за пазухой. Сначала подумал - клок шерсти. Но нет. Это горела тряпичная кукла Маринки. Она словно излучала едва уловимое тепло, трепетала у него под одеждой, как живая.
И вдруг медведь резко дернулся. Его голова метнулась в сторону, будто он услышал что-то. Что-то, недоступное их ушам. Его взгляд, только что тоскливый, вспыхнул диким, первобытным ужасом. Он отпрянул от своей тени, словно обжегшись. И тогда Ефим увидел это.
В глубине леса, за поляной, в тени гигантской ели, двинулось что-то еще. Что-то гораздо большее и темнее, чем медведь. Это не было формой. Это было сгустком абсолютной тьмы, холодом, идущим из самой преисподней. Оно не приближалось. Оно просто *было* там, наблюдая. И его присутствие заставляло сжиматься сердце ледяным кольцом. Это было Источником страха. Древним, нечеловеческим Злом, перед которым медведь был всего лишь испуганным зверем.
Медведь издал жалкий, почти визгливый звук, бросил последний взгляд на свою упавшую тень, на деревню... и ринулся прочь. Не в сторону Зла, а вглубь леса, ломая кусты, оставляя глубокие раны на снегу. Он бежал, спасаясь. Его "ноша", темная тень, осталась лежать на поляне, безжизненная и жалкая.
Тьма за елью шевельнулась, словно усмехнулась, и растаяла, как дым. Поляна опустела. Остались только следы бегства, упавшая тень-близнец и трое ошеломленных мужиков с куском ненужной солонины.
- Э-это... - Федор сел на снег, не в силах стоять. Бурка тут же забилась к нему на колени, дрожа всем телом. - Это что было, Ефимыч? Медведь... и эта тень... и ЭТО... вон там?
- Не медведь главный, - хрипло проговорил Ефим, чувствуя, как кукла Маринки на его груди постепенно остывает. - Он... как сторож. Как пограничный пес. А то, что за ним следило... - Он не договорил. Говорить было страшно.
- А тень? - Семен указал дрожащей рукой на темное пятно на снегу. Оно уже начало таять, расплываться, как чернильное пятно на мокрой бумаге. - Что с ней?
- Не трогай! - резко сказал Ефим. - Не наше это. Не наша беда... пока. Идем. Быстро.
Они шли обратно молча, давясь невысказанным ужасом. Даже Федор не шутил. Бурка шла, поджав хвост. Солонина в кармане Федора казалась глупым, жалким атрибутом мира, который только что рухнул.
Вернувшись в деревню, они сразу пошли к Ефиму. Агафья, увидев их лица, ахнула и схватилась за сердце.
- Что? Что случилось? Ранен кто? Медведь?
- Хуже, баба, - глухо ответил Ефим, снимая валенки. - Не медведь страшен. Он... он тоже боится.
Он рассказал. Коротко, без прикрас. Про тень-близнеца, про тоску в глазах зверя, про бегство и про Тьму, наблюдавшую из леса. Агафья слушала, бледнея, крепко прижимая к себе Маринку. Девочка не плакала. Она смотрела на деда огромными синими глазами, и в них не было страха. Было понимание. Странное, недетское понимание.
Когда Ефим достал из-за пазухи куклу, чтобы вернуть Маринке, Агафья вскрикнула.
- Господи! Ефим! Гляди!
Они все увидели. На грубой тряпичной мордочке куклы, прямо на месте, где должны быть глаза, проступили два темных, влажных пятна. Как будто кукла... плакала. И запах от нее был теперь не багульником и кедром, а горькой полынью и холодной землей. Той самой, что была на поляне.
Продолжение следует ...